*

Туман цеплялся за шпили Академии Невермор, как неохотный любовник, густой и непреклонный, даже когда сквозь него пробивались первые слабые лучи октябрьского солнца. Уэнсдей Аддамс стояла на краю двора, ее черные ботинки слегка утопали в мокрой от росы траве, на вытянутой руке сидел ворон. Это была ее третья неудачная попытка научить птицу передавать сообщения — крошечные свитки, привязанные к лапке бечевкой. Птица наклонила голову, ее глаза-бусинки отразили бесстрастный взгляд, прежде чем она упорхнула, не оглянувшись. Как и все остальное в жизни Уэнсдей в последнее время. Она вернулась в Невермор две недели назад, и шрамы от прошлогоднего весеннего фиаско с Хайдом превратились в едва заметные серебристые линии под рукавами. Директор восстановил ее с испытательным сроком, который больше походил на привязь, а Энид устроила вечеринку «Добро пожаловать домой», на которой были блестящие бомбы и непрошеные объятия. Жизнь, с ее монотонной жестокостью, возобновилась. За исключением утренних часов. Все началось с тошноты. Это была не театральная рвота какой-нибудь готической героини, а коварная волна, которая поднималась в ее желудке, как прилив в склепе. Она просыпалась на рассвете, когда комната в общежитии все еще была окутана тусклым светом гирлянд Энид, и бежала в ванную, пока желчь не выдала ее. Размазывая зубную пасту по губам, она смотрела в зеркало, желая, чтобы ее отражение объяснилось. Сначала она решила, что это стресс. Остаточный отголосок проклятия Эдгара По или, возможно, легкое отравление олениной в кафетерии — как всегда, недожаренной. Но потом навалилась усталость, свинцовая тяжесть, которая давила на нее во время истории с изгоями. Та, что могла спокойно вскрывать труп в полночь, не испытывая ни малейшего изнеможения, теперь дремала на лекциях о миграциях сирен, тихо ударяясь головой о стол. И запахи — Боже, какие запахи. От слабого металлического привкуса крови в лаборатории биоэтики у нее внутри все похолодело; от аромата лаванды из футляра с Кубком Эдгара По у нее перехватило дыхание. К концу второй недели она украла тест на беременность из больничного шкафа и положила его в карман своей униформы, как контрабанду. После отбоя в тусклом свете ее койки появились две розовые полоски, внизу тихо похрапывала Энид. Уэнсдей сидела на матрасе, скрестив ноги, положив пластиковую палочку на колено и уставившись на нее так, словно это была спиритическая доска, на которой была написана ее судьба. Беременна. В семнадцать лет. Результат одной безрассудной ночи в лесу с Тайлером, когда в его Хайд-улыбках еще сохранялась толика искренности, до того, как чудовище вырвалось на свободу. Они запутались в подлеске, луна была огромным свидетелем над головой, ее косы расплетались по влажной земле. Никакой защиты — потому что Уэнсдей Аддамс планировала смерть, а не это. Она не плакала. Аддамсы не плачут. Но ее рука скользнула к животу, прижимая накрахмаленный хлопок рубашки, как будто она уже чувствовала незваного гостя — крошечного, непрошеного жильца в ее крепости одиночества. С научной точки зрения это было невероятно, но в то же время захватывающе: зигота, размером не больше макового зернышка, неустанно делилась в малиновой колыбели эндометрия. Уровень ХГЧ резко вырос, прогестерон изменил структуру ее организма. Она знала биологию из бесконечных библиотечных томов Мортиши о «жутких чудесах вынашивания ребенка». Но знания не притупляли абсурдности. Она, предвестница хаоса, теперь стала носителем чего-то, что брыкалось, росло и требовало кальция. На следующее утро она пропустила тренировку по фехтованию и поехала на автобусе в Иерихон. Клиника представляла собой приземистое кирпичное здание, втиснутое между хозяйственным магазином и прачечной самообслуживания, в зале ожидания пахло несвежим кофе и промышленными чистящими средствами. Она надела свою обычную хмурую маску, как броню, и зарегистрировалась под вымышленным именем — Агата Торнфилд, что напоминает «безумную женщину» Бронте. Медсестра, измученная женщина с табличкой с именем «Барб», едва подняла взгляд от своего блокнота. - Первая беременность? - спросила Барб, протягивая ей стаканчик для мочи и стопку бланков. Уэнсдей коротко кивнула и удалилась в ванную. Тест подтвердил это: положительный, уровень бета-ХГЧ показал, что срок шесть недель. В смотровом кабинете врач — мужчина средних лет по имени доктор Харгроув в очках в металлической оправе и с усами, которые подергивались, как у хорька, - провел ультразвуковым зондом по ее намазанному гелем животу. Экран ожил, зернистая черно-белая пустота превратилась в пульсирующий шарик, его сердцебиение напоминало быструю азбуку Морзе: тук-тук-тук, 158 ударов в минуту. - Пока все выглядит хорошо, - сказал Харгроув, тщательно протирая датчик. - Сердцебиение сильное, размер соответствует сроку беременности. Однако у вас анемия — низкий уровень железа. Начните принимать эти добавки. Он написал рецепт, его ручка царапала, как когти по дереву гроба. - Есть вопросы? Тошнота? Усталость? Взгляд Уэнсдей был прикован к распечатке, которую он положил на стол, на которой очертания эмбриона казались размытым пятном, которое могло сойти за чернильную кляксу Роршаха, символизирующую надвигающуюся гибель. - Унаследует ли он... семейные черты? - она имела в виду бледность Адамсов, склонность к паукам, безошибочную тягу к темноте. Но Харгроув усмехнулся, приняв это за легкомыслие. - Генетика - это словно игра в кости, малышка. Ешь свой шпинат, отдохни немного. Увидимся через месяц. Вернувшись в автобус и положив снимок УЗИ в свой журнал рядом с прессованными листьями паслена, Уэнсдей почувствовала первые признаки чего-то чуждого: не страха, а холодного любопытства, смешанного с одержимостью. Это существо внутри нее принадлежало ей — плоть от плоти, яд в ее венах. Он не был бы обычным. Он не ворковал бы, не ползал и не жаждал солнечного света. Это был бы шторм в миниатюре, полтергейст размером с пинту, с ее глазами и дикой ухмылкой Тайлера. Энид, конечно, узнала первой. Уэнсдей намеревался похоронить тайну, как капсулу времени, в семейном склепе, но волчий нюх Энид оказался острее серебряного лезвия. В тот вечер, когда Уэнсдей подавилась соленым в общей комнате, Энид сморщила нос, откусывая от своего неоново-розового йогуртового парфе. - Слушай, от тебя разит гормонами. Похоже, ты в режиме бета-тестирования. Выкладывай! Глаза Энид расширились, когда Уэнсдей молча протянула ей снимок УЗИ. Краска отхлынула от лица ее подруги, а затем снова залила румянцем, который мог соперничать с ее отросшими когтями. - Боже мой, Уэнсдей! Ты... черт возьми, малыш Аддамс? Это... это эпично! Ужасающе, но эпично! Энид бросилась в бурную поддержку: на ее телефон в Pinterest пришли объявления об «идеях для готических детских» (черные бархатные кроватки, мобили с крошечными косичками), предложения переправить витамины для беременных под видом конфет и прочее. Но под этим бурлящим потоком Энид крепко и тепло сжала руку Уэнсдей. - Ты не одинока в этом, ясно? Мы - стая. Слухи распространились по Невермору, как токсин в грунтовых водах. Бьянка поняла в оранжерее на ботанике — внезапное отвращение Уэнсдей к запаху удобрений выдало ее с головой — и столкнулась с ней у фонтана, держа в руке трезубец, как импровизированный аист. - Если ты оставишь его, прекрасно. Но не жди, что я буду вязать пинетки. В этом не было злого умысла, просто острая грань их соперничества смягчалась общим стремлением выжить. Ксавье, рисовавший грозовые облака в художественной студии, поймал взгляд Уэнсдей, сидевшего за мольбертом, и одними губами спросил: - Ты в порядке? Она кивнула, и он не стал настаивать — к счастью, обладая интуицией, или, возможно, все еще страдая от своих собственных пророческих видений. Дома разразилась настоящая буря. Уэнсдей отложила звонок в поместье Аддамсов до восьмой недели, когда тошнота превратилась в постоянный низкий гул, а груди болели так, словно по ним били молотком для отбивания мяса. Гомес ответил после первого же гудка, его голос звучал как танго восторга. - Cara mia! Чем мы обязаны этим аудиальным объятиям? - Отец, - ровным голосом произнесла она, сидя на скамейке во дворе, пока ворон кружил над головой. - Я жду ребенка. Тишина, затем громкий возглас, от которого задрожал динамик телефона. - ¡Ay, mi niña! Внук! Мортиша! Наша маленькая грозовая тучка расцветает! - На заднем фоне, словно дым, раздался бархатистый смех ее матери. - Дорогая, это божественно. Родословная сохраняется. Может, мы отправим семейный самолет? Ларч может приготовить колыбель из грецкого ореха, украшенную перьями ворона. Мортиша прибыла на следующий день, проехав по Иерихону в катафалке с шофером, на которого оборачивались прохожие на Мэйн-стрит. Она заключила Уэнсдей в объятия, от которых пахло ароматом роз и легким запахом мышьяка, и ее длинные пальцы покровительственно легли на живот дочери. - Тело - это вместилище несказанных чудес, - пробормотала она, приглашая Уэнсдей на чаепитие в «Флюгере». Для Мортиши - никакой ромашки; она потягивала абсент с полынью, глаза ее блестели. - Расскажи мне о зачатии. Это было под кровавой луной? Среди терний? Уэнсдей подробно описала все: мокрые от дождя сосны, загрубевшие от нетерпения руки Тайлера, хруст ветвей под их тяжестью. Мортиша слушала без осуждения, глубокомысленно кивая. - Страсть - это основа основ. Этот ребенок будет восхитителен — настоящая буря в пеленках. - Она вложила в ладонь Уэнсдей бархатный мешочек с железными таблетками, обернутыми старинным кружевом, и крошечную серебряную погремушку в форме гильотины. - Для тех случаев, когда он зашевелится. Наследники Аддамс объявляют о себе рано. Но, как всегда, в дело вмешался реализм. Через двенадцать недель ей хотелось не мороженого и не маринованных огурчиков, а сырой печени из мясной лавки, съеденной в тени академии под полной луной. Пояс ее униформы натянулся, и едва заметную выпуклость было невозможно не заметить, когда она зашнуровывала корсет. Сон ускользал от нее, сменяясь яркими снами о зародыше в виде миниатюрной гильотины, перерубающей пуповины, как пшеницу. Последующее наблюдение доктора Харгроува подтвердило, что плацента располагалась низко, это было краевое предлежание, требующее постельного режима, если она не мигрировала. - Никаких контактных видов спорта, - предупредил он, глядя на ее фехтовальную саблю, прислоненную к двери. - И следите за кровотечением — ярко-красным, как предупреждающий флажок. Тайлер узнал из контрабандного письма, написанного аккуратным почерком Уэнсдей и доставленного почтовым голубем (ворон оказался ненадежным). Она почти ожидала молчания или, что еще хуже, ярости, вызванной Хайдом. Вместо этого он появился у ворот академии в дождливую субботу, промокший до нитки, сменив фартук бариста на поношенную толстовку с капюшоном. Уимс впустила его под присмотром — для него тоже был испытательный срок, вечная тень Иерихона. Они встретились в часовне-склепе, с каменных стен которой капал конденсат, похожий на слезы. Карие с золотыми крапинками глаза Тайлера были устремлены на ее живот, скрытый под слоями одежды. - Я этого не делал... Я имею в виду, после всего, что произошло, я подумал, что ты справишься с этим в одиночку. Как всегда. - Его голос дрогнул, руки сжались, словно он боролся с переменами. - Но это? Мы? Это реально. - Это паразит, - ответила Уэнсдей, но в ее тоне не было обычной язвительности. Она позволила ему сесть рядом с собой на холодную скамью, так что его колено соприкасалось с ее коленом. Впервые она высказала сомнение: - Он мог бы быть похож на тебя. Хайда. Или, что еще хуже, на меня. Она провела пальцем по кривой на УЗИ, и теперь на снимке были видны короткие конечности и профиль, похожий на горгулью в утробе матери. Тайлер с трудом сглотнул. - Тогда мы научимся это контролировать. Мы оба. Он неуверенно взял ее за руку, и она не отстранилась. В этот момент витражи часовни отбрасывали на них изломанные радуги — малиновые, индиго, золотистые — словно пророчество в осколках. К весне, когда во дворе зацвели паслен и волчий аконит, живот Уэнсдей заметно округлился, превратившись в тугой барабан под блузкой. Она ковыляла по классам с мрачной решимостью, Энид шла рядом с ней, жуя имбирь, а Мортиша разносила пакеты с костным бульоном и гримуарами по воспитанию детей (Глава первая: Вызов вашего первого беса). Толчки приходили по ночам — резкие, как азбука Морзе, чтобы было еще темнее, мама, — и она лежала без сна, обхватив живот рукой, и шептала литании о яде и опасности. Роды начались в канун солнцестояния, и раскаты грома были подобны аплодисментам богов хаоса. Лазарет Невермора, плохо оборудованный для смертных, не говоря уже о монстрах, вызвал подкрепление: акушерку из анклава Сирен, разбирающуюся в родах в воде, и Ларча, который маячил в углу, напевая похоронную песнь на гортанном эсперанто. Уэнсдей вцепилась в спинку кровати так, что побелели костяшки пальцев, и ругалась на арамейском, когда схватки пронзили ее, словно когти гарпии. Двенадцать часов, затем четырнадцать, ее косы были мокрыми от пота, и, наконец, воздух прорезал влажный, яростный вопль. Ребенок был гладким и визжащим, девочка с фарфоровой кожей Уэнсдей и непослушной копной темных волос Тайлера. Десять пальцев на руках и ногах и глаза, похожие на полированный обсидиан, уже осматривали комнату в поисках теней, на которые можно было бы претендовать. Акушерка завернула ее в черный шелк и передала на руки Уэнсдей. Крошечные кулачки замахали, вцепившись в косичку с удивительной яростью. Среда назвала ее Персефоной, в честь королевы подземного мира, которая расцвела в упадке. Тайлер, бледный и сияющий со стороны, кивнул. Энид всхлипнула, прикрывшись салфетками; улыбка Мортиши была сиянием гордости. В наступившей тишине, когда дождь барабанил по освинцованным окнам, Уэнсдей изучала лицо своей дочери — свирепое, немигающее, как ее собственное отражение. Материнство стало не цепями, которых она боялась, а более острым лезвием, которое режет в обе стороны, перековывая ее заново. Персефона зевнула, обнажив десны, похожие на свежую землю, и Уэнсдей почувствовала, как на ее лице появляется улыбка, холодная и кривая, как надгробный камень. Туман, наконец, рассеялся, и показались звезды, похожие на россыпи бриллиантов на черном бархате. Мир перевернулся, равнодушный и вечный, но в этой комнате появилась новая Аддамс — маленькая, дикая и готовая создать свою легенду.