—

Тик-так. Настенные часы противно перебирали стрелками, отстукивая ритм сердца, пока горло сдавливало от волнения. Глаза саднило, будто в них насыпали песка, и даже плотный слой макияжа не сумел скрыть следы бессонной ночи. Каждую ночь она приходила ко мне во снах тенью и шёпотом за спиной. Союн всегда стояла слишком близко, почти касалась пальцами, и её мертвенно-бледное лицо отражалось в темноте, как в воде, где невозможно разглядеть глубину. Моя Союн. Моя сестра, моё отражение и моя боль. С её смерти прошло уже полгода, но для меня Ад только начинался и с каждым днём становился всё гуще. Я проживала одно и то же утро, одну и ту же ночь — бесконечный круг, где ничего не меняется, кроме оттенка пустоты. Я училась говорить правильные слова, улыбаться так, как будто мир не рухнул в одночасье, и смотреть в камеры, не дрогнув. Но каждый щелчок, каждый всполох света напоминал мне её: ту, которая стояла рядом, дышала тем же воздухом, была моей половиной, моей душой… А теперь молчала. Иногда мне казалось, что она не ушла. Что стоит за спиной, слушает, ждёт, когда я ошибусь, чтобы по-доброму подколоть. Я слышала её сладкий запах волос и задорный смех, заряжающий желанием жить. И от этого становилось невыносимо. Тоска заползала под кожу, оставляя на сердце вязкий след, как от крови, что уже высохла, но всё ещё пахнет железом. Все они твердили одно: что мне нужно справиться, пережить, что время лечит. Да только время никого не лечит. Мы лишь обрастаем вокруг своей боли, как дерево вокруг трещины в сердцевине. И через двадцать, тридцать, пятьдесят лет, даже на смертном одре я всё равно увижу её глаза, смотрящие с вызовом и дерзостью, которой я когда-то восхищалась и которой теперь боюсь. И как только они могли поверить в то, что Союн на самом деле наложила на себя руки? Как могли допустить саму мысль? Она бы, скорее, сожгла весь мир, чем позволила ему уничтожить себя. Союн всегда боролась. За сцену, за музыку, за нас. А теперь все твердили, что она просто устала, не выдержала графика, давления, правил. Нет, это ложь. Её убили, выставив всё как самоубийство. Лишили жизни, убрав с дороги преграду. И это факт. Зачем только госпожа Пак согласилась на это интервью? Чтобы поднять шумиху перед возвращением группы? Или чтобы унять фанатов, требующих ответов, обвиняющих меня в смерти сестры из-за моего безразличия? Какой бы мотив она ни преследовала, это было жестоко. Зверски, хладнокровно и издевательски. Больше всего я хотела забыть тот день, когда Союн нашли висящей на петле, а теперь каждый второй журналист Сеула готов влезть в мою окровавленную душу своими грязными пальцами, копаясь в остатках горя, как в мусоре. Меня знобило уже от самой мысли, что придётся говорить. Не просто отвечать, а смотреть в камеры, где отражался весь тот мир, от которого я тщетно пыталась отгородиться. Свет, звук, микрофоны, шорохи в зале — всё казалось липким, навязчивым и чужим. Воздух сгущался и становился вязким, и я словно дышала через ткань, где каждое движение лёгких отзывалось болью. В висках стучало, как будто под кожей поселились часы, и их безжалостные стрелки отсчитывали секунды до выхода. Я чувствовала, как грудь сжимала невидимая тяжесть, и каждый вдох давался с трудом, словно я глотала холодную воду. В животе образовалась пустота, а к горлу медленно подступала тошнота. Макияж, наложенный старательно и ровно, теперь ощущался плотной и душной маской, как кожа под ним перестала дышать. Мне казалось, что под этим слоем я прячусь, но чем сильнее пыталась укрыться, тем явственнее становилось ощущение, что меня всё равно видят насквозь. Стоило кому-то произнести моё имя, как тело откликалось сразу: колени наливались слабостью, ладони покрывались липкой прохладой, а дыхание сбивалось. Я знала, что мой голос дрогнет, что в нём будет слышно испытываемые мною тревогу, вину и бесконечную усталость. И тогда они поймут. Увидят, как я боюсь. Как внутри меня всё ещё жив тот самый день, когда Союн осталась одна, а я не пришла. Имя группы прозвучало из динамиков чуждо, будто не имело ко мне никакого отношения. «SIRENS» И в тот миг сердце сбилось с ритма. Всё, что я успела выучить и повторить, стерлось из памяти, как строчки, смытые дождём. Я почувствовала, как пальцы дрожат, и почти не заметила, как Ёна осторожно коснулась моей руки, будто прикасалась к больному месту. Её ладонь была тёплой и мягкой, и от её заботы стало ещё тяжелее дышать. Она сжала мои пальцы и жалостливо посмотрела с обречённостью в глазах. — Всё будет хорошо, — шепнула она, и я кивнула, хотя не могла выдавить ни слова. Госпожа Пак стояла чуть в стороне, чеканно выпрямив спину, и её острый, как лезвие, взгляд не оставлял выбора. Одного этого взгляда хватило, чтобы заставить ноги двигаться вперёд. Коридор, ведущий к сцене, казался бесконечным. Каждый шаг отдавался в груди гулким эхом, будто я шла по туннелю, где не было выхода. Когда дверь распахнулась, и в лицо ударил свет софитов, у меня на мгновение закружилась голова. Зал вспыхнул, и всё слилось: лица, голоса, шорох, щелчки затворов. Мир разорвался на белые всполохи и тьму между ними. Я инстинктивно прикрыла глаза, но свет всё равно прожигал сквозь веки, и сердце билось слишком быстро в отчаянной попытке вырваться наружу. Мы сели за длинный стол для пресс-конференций. Микрофоны сверкали перед нами, и я чувствовала, как дрожит под локтем поверхность, как горячо в груди и холодно в пальцах. Воздух в зале был плотным, тяжёлым, и от каждого вдоха становилось только хуже, будто кислород растворялся в страхе. Журналисты шептались, проверяли записи, готовили вопросы. Я видела, как они смотрят прямо на меня слишком долго и внимательно, отчего внутри всё сжималось. Казалось, что они знают. Что все они знают. Что их интересует не музыка, не группа, не планы, а только одно — моя вина. Плечи сводило от напряжения. Я старалась сидеть прямо, как учили, но тело не слушалось. На мгновение мне показалось, что микрофон дрожит, хотя это дрожали мои руки. Как я смогу снова выйти на сцену? Если одно лишь интервью превращает меня в беспомощное существо, лишённое сил. Как петь, смотреть в зал, если мне кажется, что там её глаза? Без Союн всё стало чужим. Сцена, песни, даже имя группы. Всё, что когда-то звучало, теперь глохло в тишине. И в ней я слышала только собственное усталое, испуганное сердце, бьющееся в такт стрелкам тех самых часов, что отсчитывали каждую секунду с тех пор, как её не стало. Первый вопрос прозвучал, как выстрел. Слова вылетели откуда-то издалека, будто сквозь стекло, и ударились о воздух передо мной. Я даже не сразу поняла смысл, а просто сидела, уставившись в чёрную головку микрофона, где отражалось моё собственное лицо. Искажённое. Чужое. В груди всё оборвалось. Воздух не хотел входить в лёгкие. Казалось, что где-то внутри меня сжался тонкий невидимый канат — такой же, какой когда-то обвил шею Союн. Журналист повторил вопрос, и зал словно накренился. Всё вокруг зашумело и заколыхалось, как под водой. Я видела, как шевелятся их губы, но не слышала слов — только нарастающий, вязкий гул, похожий на рёв прибоя. Мне чудилось, что они смотрят не просто на меня, а внутрь. Что каждый из них видит ту часть, о которой я сама не могу говорить. Ту, что шептала тихо, но настойчиво и беспощадно: Ты виновата. Если бы ты заметила раньше. Если бы пришла. Если бы догадалась. Эти слова вонзались глубже любых вопросов журналистов. Они жили во мне под рёбрами, под кожей, в каждом вдохе. Я носила их в себе, как занозу, которую невозможно вытащить: стоит только дотронуться, и всё снова вспыхивает болью. Я пыталась отогнать эти мысли, но они прилипали к коже, как дым, как запах свечей после поминок, и не уходили. Всё во мне уже было пропитано виной — волосы, голос, даже движения рук. Каждый жест напоминал, что я осталась, а она — нет. Что я пою, дышу, отвечаю на вопросы, а её имя теперь произносят в прошедшем времени. И чем дольше длилась тишина, тем сильнее становился этот гул, будто сама тишина обвиняла, требовала ответа, которого я не могла дать. Я чувствовала, как внутри всё стягивалось в тугой узел, и с каждой секундой становилось труднее дышать. Может быть, они действительно видят всё. Может быть, я и правда не заслуживаю сидеть здесь, на том месте, где должна была быть она. Глаза журналистов расплывались, черты лиц смещались, и вдруг мне показалось, что у них у всех одинаковые зрачки. Красные, блестящие, нечеловеческие. Мир сделался зыбким, ненадёжным. Кто-то кашлянул, кто-то щёлкнул фотоаппаратом. Щёлк, щёлк, щёлк. Мне казалось, что это звук затвора в голове фиксирует каждую секунду моей вины. Я не помнила, что ответила. Каждое слово звучало так, будто его произносила не я, а кто-то чужой, спрятавшийся в моём теле. И чем дольше я говорила, тем сильнее сжималось горло. Голос дрожал, ломался, и я чувствовала, как в глазах жжёт от ужаса. Они все знают. Они видят, как я предала её. Я повторяла это про себя, будто молитву или приговор. И в какой-то миг, когда камеры щёлкнули особенно близко, я на секунду увидела её отражение. Союн. Смотрящую прямо на меня. Я вздрогнула, прикусила губу, и металлический привкус крови вернул меня в реальность. Ёна что-то тихо сказала, прикрывая микрофон ладонью, но я не расслышала. Мир рассыпался на обрывки. Свет, лица, голоса, вспышки, и в каждом из них был отблеск её взгляда. Как я смогу петь дальше, если каждое слово рвёт горло? Как смотреть в зал, если мне кажется, что в каждом из них сидит она? Та, которую я не уберегла. Та, что навсегда останется раной в моём кровоточащем сердце. Ответа не было. Был только гул крови в ушах и ощущение, что в этом зале пахнет тем, что приносит с собой смерть. Ёна и Ария оживлённо отвечали на вопросы журналистов, стараясь держать атмосферу лёгкой уверенности, которой от нас ждали. Я же слышала лишь приглушённый шум, будто находилась под водой, где все звуки смешиваются в гулкое, непонятное эхо. Голоса тонули в этом гуле, слова теряли смысл, и даже собственное дыхание казалось чужим. Сердце билось слишком громко, словно кто-то забыл выключить метроном внутри груди. Я чувствовала, как спина покрывается холодным потом, как ладони становятся влажными, и бумага, что лежала передо мной, прилипает к пальцам. Всё вокруг колебалось, расплывалось, свет от камер становился болезненным и слепящим. Я судорожно бегала глазами по залу, потому что знала — он здесь. Убийца Союн. Он пришёл, чтобы наблюдать, чтобы насладиться тем, как я дрожу, как у меня перехватывает дыхание, как страх медленно подбирается к горлу. Мне казалось, что я чувствую его взгляд. Холодный, внимательный, слишком живой. Он изучал меня, словно сравнивал с той, что теперь лежит под землёй. Возможно, в его глазах я была недосягаемой копией, уродливым отражением мёртвой сестры. Возможно, он хотел увидеть, насколько я похожа, чтобы убедиться, что не ошибся, когда выбрал её. Я ощущала, как страх медленно разрастается внутри, как будто тонкая нить натягивается, вот-вот готовая оборваться. Воздух стал плотным, тяжёлым, а каждая вспышка камеры отзывалась ударом по вискам. Губы свело судорогой, и я боялась, что не смогу произнести ни слова, если кто-то вдруг обратиться ко мне. Я знала, что он смотрит. Среди сотен лиц, улыбок, вспышек, где-то в темноте его глаза выискивали меня, примеряли, оценивали и ждали. И чем дольше я сидела за этим столом, тем отчётливее понимала, что игра уже началась. Что всё это лишь вступление, затянутая пауза перед чем-то неизбежным. Я пыталась не встречаться ни с кем взглядом, но всё чаще ловила ощущение, будто кто-то тянется к моей сущности длинными щупальцами. И если я обернусь, если позволю глазам задержаться хоть на миг, то встречу тот самый взгляд, который когда-то видела Союн перед тем, как её жизнь оборвалась. Сердце колотилось, а дыхание стало прерывистым, словно кто-то сжимал мою грудь, и каждый вдох давался с усилием и болезненной остротой. Ладони вспотели, пальцы непроизвольно сжались, а колени под столом дрожали, почти не держа вес тела. Каждая мысль превращалась в крик. Он здесь. Он следит. Он видит. Он ждёт. И с каждой секундой, с каждой мелькающей тенью, с каждой искрой света из камеры внутри меня росла паника, делая невозможным сосредоточиться хоть на чём-то другом. Я пыталась глубоко вдохнуть, но воздух растворялся в страхе, и губы непроизвольно сжались. Тело содрогалось от внутреннего напряжения. Я закрыла глаза, надеясь, что если хотя бы на мгновение спрячусь от этого взгляда, то выживу. Каждая минута казалась вечностью, а мысли переплетались в клубок: Что, если он подойдёт ближе? Что, если узнает, что я вижу его? Что, если я больше никогда не смогу дышать спокойно? И в этот момент кто-то коснулся моей руки. Я вздрогнула, обернувшись и увидев лишь слегка смутную фигуру, протягивающую мне тонкую белую бумагу. Руки дрожали так, что я едва могла удержать её, пальцы не слушались. Мир вокруг сжался до едва различимой точки. Сердце выскочило из груди, дыхание оборвалось, а руки стали тяжёлыми, словно свинцовыми. Я слышала лишь собственный гул в ушах, ощущала удары сердца, холодный пот, стекающий по спине и дрожь, которая пробирала до костей. И вдруг что-то треснуло внутри — та последняя преграда, что удерживала меня на месте. Я соскочила со стула и бросилась к выходу, не замечая ничего вокруг. Крики, вспышки, голоса — всё исчезло, растворилось, оставив только панический бег и ледяной ужас, что прожигает спину. Я ворвалась в туалет, едва успевая за собой закрыть дверь. Замок щёлкнул, и время вдруг остановилось. Я сползла по холодной стене на пол, обхватив колени руками, и сердце всё ещё билось так, что, казалось, его слышно по всему зданию. Я знала, что больше никогда не хочу выходить из этой кабинки. Никогда не хочу видеть их лиц, никогда не хочу снова услышать вопросы, никогда не хочу снова почувствовать взгляд, который пронизывает насквозь и оценивает, сравнивает, ждёт. Я прижалась к стене и развернула записку. Взгляд сразу схватил надпись: простые слова, но внесшие в мою душу леденящий ужас. «Ты следующая».