Третья глава: "Останься"

«Не проси у тьмы защиты. Потребуй её как должное. Ведь ты принадлежишь ей с самого начала».

— Легион

Темнота медленно рассеялась, словно густой туман, но веки по-прежнему были тяжелы, будто их отлили из раскаленного свинца. Каждое моргание отдавалось тупой болью в висках девушки. Язык прилип к нёбу, шершавый и неповоротливый, а горло горело огненной жаждой, саднило так, будто она наглоталась песка. Проклятье, как же хочется пить... До тошноты, до спазма в животе. Первой четкой мыслью Тессы, пробившейся сквозь свинцовую муть, стала простая, животная потребность, затмившая всё — страх, саму боль. Словно целую вечность не чувствовала вкуса воды... Не ощущала той благословенной прохлады, что стекает по пересохшему горлу. Она попыталась пошевелиться, заставить одеревеневшие мышцы подчиниться, но тут до сознания донесся низкий, зловещий, до боли знакомый звук. Лязг. Цепи. Холодное металлическое давление на запястье внезапно стало осознанным, ясным и неумолимым, впиваясь в кожу ледяным обручем. Тесса не просто лежала где-то в незнакомом месте. Она была прикована! Мысль ударила, как обухом по голове, вызывая приступ панической тошноты. В порыве отчаяния, она смогла наконец осознать, что сидит на жестком стуле. Холод металла сжимал не только запястья, но и щиколотки, пульсируя в такт бешеному стуку сердца. Попытка распахнуть веки обернулась новой пыткой — яркий свет, беспощадный, как солнце для вурдалака, вонзился в глаза, выжигая сетчатку, заставляя их слезиться и щуриться. Тесса снова зажмурилась, перед глазами поплыли кроваво-черные пятна, а в ушах зазвенело. Теперь, когда зрение, казалось, отказало, слух обострился до мучительной, почти невыносимой ясности. Тесса замерла. Прислушалась. Каждый звук отзывался внутри черепа раскаленной иглой. Звон цепей отошел на второй план, сменившись иным, куда более жутким аккомпанементом — приглушенным шуршанием рясы, словно змеи ползли по каменному полу, металлическим позвякиванием кадила, бормотанием молитв на латыни, шипящих и незнакомых. Я не одна... ...Голоса монахов сливались в гипнотический гул, нарастающий, как прилив. Слова доносились сквозь вату, но их ритм проникал прямо в кости, усыпляя волю. Воздух сгустился от запаха ладана и воска, став тягучим и плотным, сладковато-удушающим. Девушка невольно погружалась в транс, точно сознание уплывало по течению чужих слов, уносилось в какой-то мутный, теплый омут. Внезапно в этом душном мареве мелькнуло движение, смутная тень, и на ее лицо и грудь резко, с хлестким звуком, брызнула ледяная вода. Капли, словно осколки стекла, ударили по коже. Святая? Или, возможно, она не была святой — Тесса не почувствовала ни жжения, ни боли, лишь леденящий, парализующий шок от ледяной влаги, пропитавшей тонкую ткань одежды и хлестнувшей по коже, заставив вздрогнуть все тело. Сдавленный, сиплый крик, больше похожий на стон, вырвался из ее перехваченного горла, и она рванулась вперед на инстинкте, отбрасывая тело назад. Стул с грохотом, оглушительным в тишине, закачался, вот-вот грохнувшись на пол спиной, но чья-то сильная, цепкая рука грубо удержала его, остановив падение, впившись пальцами в спинку. И тут она услышала его. Узнала. Голос, который когда-то был для нее всем. Музыкой и якорем. Теперь он резал слух: — Калеб? — ее собственный голос прозвучал хрило и неузнаваемо, будто ее душили. — Не нужно сопротивляться, Тесса, ради всякого святого! Это ради твоего же блага.. — голос звучал напряженно, с надрывом. — Я не одержима, мать твою! — выкрикнула она, и в голосе ее плескались ярость, отчаяние и животный, всепоглощающий страх. — Развяжите меня! Вы слышите? Отпустите! Тесса снова рванулась, и на этот раз ее движение было отчаянным, полным слепой, неконтролируемой животной силы. Цепи звякнули, врезаясь в запястья, оставляя на коже красные полосы. Вокруг засуетились тени в рясах, их голоса стали громче, настойчивее, в них проскользнула тревога. Калеб что-то кричал ей в ответ, но слова тонули в нарастающем гуле, который заполнял собой все пространство. И сквозь этот хаос, сквозь крики и звон железа, до нее донеслось новое ощущение — не звук, а вибрация, исходящая из самого центра комнаты, дрожь в самой ткани реальности. Тесса осознавала, что это сон. С холодной, тошнотворной ясностью, пробивавшейся сквозь жар и жажду, она понимала — всё это лишь порождение её измученного сознания. Но понимание не давало свободы, оно лишь запирало ее в ловушку еще прочнее. Она была заперта в кошмаре, как в хрустальном гробу, и не могла пошевельнуться, не могла вырваться, лишь наблюдать за собственным падением. Перед глазами, сквозь слепящую пелену, маячило его лицо. Калеб. Больше никого. Только он. Ее первая любовь и её погибель. Он держал в руках книгу — массивный фолиант в потёршейся коже, страницы которой пожелтели и истончились от времени, казалось, вот-вот рассыпятся. Его губы двигались, произнося слова, которые она не могла разобрать, но каждый слог отдавался в её висках тяжёлым, глухим стуком, как удары молота о наковальню. Это не по-настоящему, — твердила она себе, чувствуя, как холодные звенья цепи впиваются в запястье, намертво приковывая к стулу. — Его здесь нет. И этой книги нет. Ничего нет. Но кожа под металлом была влажной и липкой от крови, проступающей сквозь ссадины, а переплет в его руках пах пылью веков и тлением, сладковатым и отвратительным. Слишком реально. Слишком подробно, до каждой трещинки на коже его пальцев. Сон сжимал её в тисках, не оставляя ни малейшей лазейки для пробуждения, и единственным якорем оставалось это мучительное, унизительное знание. Я сплю, я сплю, я сплю... — мантра, которая не приносила спасения, а лишь подчёркивала безысходность, как стук собственного сердца в камере-одиночке. Проснись! Словно из-под толщи воды, сквозь вату и свинец, до неё дотягивался этот голос. Назойливый, чужой. Голос Калеба, но искаженный, будто через помехи. — Вернись, Тесса! Он висел в воздухе, смешиваясь с запахом — пыльным, сладковатым, запахом его кожи, когда-то бывшим домом, а теперь вызывающим спазм в горле, позыв к рвоте. Каждый вдох становился пыткой, наполняя легкие этим приторным ароматом прошлого. И с каждым его шёпотом, с каждым проклятым словом из той древней книги, внутри неё что-то вздымалось. Не буря — нечто большее. Древнее, тёмное, спавшее в самой глубине её костей, в самой сердцевине ДНК. Оно ворочалось, ломая рёбра изнутри, раздирая плоть, чтобы вырваться на свободу, требуя выхода. Это был не её гнев. Это было Нечто, говорившее её голосом, смотревшее её глазами. И тогда её горло сдавили судороги. Из губ вырвался хрип — низкий, животный, переходящий в смех. Утробный, полный презрения ко всему живому, ко всей этой жалкой пародии на обряд. Не её смех. Никогда не её. Он выламывался изнутри, как нечто чужеродное. Книга в руках Калеба дрогнула, страницы захлопались с сухим треском. Он отшатнулся, и в его глазах, полных святой веры и решимости, мелькнул настоящий, примитивный, дикий ужас. Но он был упрям. Он вцепился в свой фолиант, как в щит, как в последнюю надежду. — Кто ты?! — выкрикнул он, и голос его сорвался на хрип. — Назови своё имя, демон! Тесса зарычала и запрокинула голову. Сухожилия на шее девушки натянулись, как струны. Цепи на бледных запястьях взвыли, скрежеща по металлу. И слово, которое вырвалось из её глотки, было не словом, а плевком в его душу. Обливкой кислотой, выжигающей всё на своем пути. — Глупец! Оно прозвучало так, будто сквозь неё говорили тысячи голосов, пещеры и бездны, вся тьма мира. — Я та, что вдохнула в тебя жизнь, когда твои боги отвернулись! Всё, что со мной происходит — расплата за твоё спасение! — Ч-что ты сделала, Тесса? — Калеб отшатнулся, будто получив удар под дых, лицо его побелело, как мел. — Нет. Ты не могла, — в ответ раздался злорадный, больше похожий на параноидальный, истеричный смех девушки, звучащий так чуждо из ее уст. Книга выпала из ослабевших пальцев священника, тяжело шлепнувшись на каменный пол, поднимая облачко пыли. Признание Тессы повисло в воздухе, выбив из него всю праведную уверенность, весь пыл. Он побледнел еще больше, и его рука инстинктивно, почти судорожно сжала крест на груди, точно ища защиты и утешения в холодном металле. — Бога нет... — выдохнула она, и губы сами искривились в горькой, некрасивой гримасе, обнажая зубы. — Есть только Тот, Кто слышит. Кто всегда слышал. Дьявол. В тот же миг воздух в церкви застыл, стал густым и тяжёлым, словно его отлили из расплавленного свинца, им стало невозможно дышать. Свечи погасли разом, не от ветра, а будто их душила сама тьма, поглощая свет. И в этой внезапной, оглушительной, давящей тишине её слова не прозвучали — они отпечатались в самой реальности, стали ее частью, неоспоримым фактом. Признание стало призывом, и призыв был услышан. Петли цепей на её запястьях лопнули с сухим, костяным треском. Её оторвало от стула и понесло в вихре, но вместо удара о стену она повисла в воздухе, как марионетка на невидимых нитях, беспомощная и скованная. Холодное, безжалостное, бездушное касание обвило её горло — не пальцы, а сама пустота, сжимающаяся в мертвую петлю. — Ты моя. — прозвучало не в ушах, а прямо в сознании, и петля из тьмы сдавила горло с нечеловеческой, неумолимой силой, перекрывая кислород. Тесса судорожно захрипела, и тьма уже поползла в глаза, липкая и сладкая. Лёгкие горели огнем. Последним усилием воли, отчаянным, исходящим из самых глубин, она рванулась... ...и проснулась в крике. Вернее, попытке крика, которая застряла в перехваченном спазмом горле, так и не родившись. Тесса билась, задыхаясь, в панике, в абсолютном, слепом ужасе, не в силах вдохнуть, не понимая, где находится, кто она, что реально. Только потом, сквозь туман ужаса и дезориентации, она осознала, что прижата к чему-то твёрдому и неожиданно тёплому, живому. Что её трясёт не её собственная дрожь, а чьи-то сильные, уверенные руки, сжимающие её с почти болезненной, но надежной силой. Это был Легион. Он привёз девушку, спящую, домой — в её же квартиру. Не став будить, перенёс на кровать, позволив истощённому телу и разуму погрузиться в глубокое, беспробудное забытье. Он не успел даже накрыть её одеялом, не говоря о том, чтобы раздеть. Собирался уйти, предоставив её самой себе, ее страхам и демонам, но в этот момент девушка заговорила во сне. Сначала тихо, несвязно, потом всё отчаяннее, голос срываясь на крик. Жнец не мог её разбудить. Резкое, грубое пробуждение из такого глубокого транса, из такой психологической бури, могло сломать хрупкое сознание, как тонкое стекло. Но он знал, что ей снится. Это был не просто кошмар, не просто игра подсознания. Это был ритуал. Отголосок настоящего. Чем ближе она подходила к финалу сделки, к той черте, чтобы окончательно распрощаться со своей душой и встать на сторону Тьмы в вечном служении, тем яростнее ее старая, умирающая, человеческая часть отчаянно боролась, являя ей такие вот пророческие, искаженные видения. И сейчас, чувствуя, как её тело бьётся в конвульсиях у него на руках, слыша её беззвучные, надрывные рыдания, он лишь крепче, почти жестоко прижал её к себе, не давая разбиться о невидимые стены кошмара. Его пальцы вцепились в ткань её платья, а губы прижались к её влажному от пота виску, ощущая пульсацию крови под тонкой кожей. — Тихо, — его голос был низким, властным, прорезающим пелену кошмара, как раскаленный нож масло. — Это всего лишь тень. Эхо. Ты уже сделала свой выбор. Тебе нечего бояться. Ты под моей защитой. Всегда. Легион не утешал. Не уговаривал. Он констатировал факт. И в этом не было ни капли человеческого, мягкого сострадания — лишь холодная, железная уверенность хищника, знающего, что его добыча, его ставка, принадлежит только ему, и он никому ее не отдаст. Никогда. Даже её собственным демонам, ее прошлому, ее страхам. — Там был Калеб, — выдохнула она наконец, и в этом коротком, сломанном признании обнажилась не просто усталость, а вся та боль, то разочарование и предательство, что копились годами, выедая ее изнутри. — Я знаю. Ты звала его. Снова и снова. Во сне. — мужские пальцы медленно, почти с нежностью, вплелись в её спутанные, влажные от пота волосы, гладили, распутывали, успокаивая навязчивым, ритмичным движением. — Но твоего бывшего здесь нет. Ты со мной. Не тревожься, я сдержу твои страхи, если они снова решат оскалить зубы. Слышать такие слова было приятно. Тесса прижалась к его груди, кутаясь в чужом тепле рук, спасаясь от внутреннего, леденящего душу холода. И ей не хотелось отстраняться. Не хотелось, чтобы этот момент, эта иллюзия безопасности, заканчивалась. Не хотелось, чтобы этот мужчина отпускал. Тесса сама вжималась в него, точно он был тем самым спасательным кругом, в котором она была уверена — он не исчезнет, его не унесет течением, он не предаст. Он спасет. Он всегда спасал, даже когда ей казалось, что это не так. — Он... он пытался изгнать из меня демона, — она снова задохнулась, и слёзы, горячие и соленые, потекли по её щекам, оставляя на его рубашке мокрые, темные следы. — А я... я сказала... — Ты сказала правду, — его голос был ровным, безразличным, как гладь древнего, бездонного озера. Он не перебивал, не утешал пустыми словами. Он просто был. Присутствовал. И ждал. Терпеливо. — Я сказала, что Бога нет. Что есть только Дьявол. — Она подняла на него глаза, полные стыда, детского ужаса и странного, мучительного, порочного облегчения, будто с души свалился тяжкий камень. — И только Он... слышал меня. Всегда. Только Он пришёл на мои молитвы и слёзы. Тогда. Легион не изменился в лице. Не дрогнул и мускул. Его рука продолжала мерно, гипнотически двигаться по её волосам. — И что ты почувствовала, когда произнесла это вслух? Когда призналась? — Облегчение, — прошептала она, и это признание было горше всех слёз, всех ран. — Страшное, порочное, грязное облегчение. Как будто... будто я наконец перестала лгать самой себе. Бросила тяжелый груз, который таскала годами. Тесса отстранилась, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания, остатки достоинства. Запрятала влажные волосы за уши, смахнула слёзы тыльной стороной ладони, оставив на коже солевые дорожки. — Я была в церкви, прикованная к стулу... — голос снова предательски дрогнул. Девушка замолчала, давясь комом в горле, не в силах выговорить все те унижения и боль, что пришлось пережить во сне. Легион слушал, не перебивая, его лицо оставалось невозмутимым маской, но в глазах читалась полная концентрация. — Я, наверное, ужасно выгляжу, — пробормотала она, отводя взгляд, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам, по шее. Выглядела как после битвы — разбито, некрасиво. Жнец изучал её лицо — размазанную тушь, покрасневшие, опухшие глаза, влажные следы слёз, бледность. — Ты прекрасна, — произнёс он, и в его голосе не было ни лести, ни преувеличения, ни поэзии. Только простая, непреложная констатация факта, звучавшая как самая истинная из истин. — Сейчас. Всегда. В гневе и в слезах. И тебе не нужно в этом сомневаться. Никогда. Запомни это. Затем он достал из кармана безупречно чистый, отглаженный платок, простой, без кружев, и протянул ей. — Вот. Возьми. Тесса взяла его и сжала в кулаке, не используя по назначению, просто ощущая тонкую ткань под пальцами, его запах. — Зачем ты всё это делаешь? — выдохнула она, и в её голосе прозвучало не только недоумение, но и робкая, почти невыносимая, опасливая надежда. — Делаю что? — Проявляешь заботу. Я понимаю... что я твоя подопечная. Что ты несёшь за меня ответственность в некотором роде. По долгу. Но это... — она сделала слабый, неуверенный жест рукой, охватывая всё пространство между ними, всю эту близость, тишину, его руки на ней, — здесь есть что-то ещё. С тех пор, как мы... стали ближе. И я... я боюсь снова обжечься. Упасть и разбиться. Легион смотрел на неё, и в его взгляде читалось полное, бездонное понимание. Он видел её страх — не просто страх новой боли, а страх нового предательства, нового разочарования, нового падения, после которого уже не подняться. — Перестань бояться, — его голос прозвучал иначе. Не приказ, а что-то окончательное. — Нас уже не разорвать. Ни страхом, ни смертью. — Но почему? — она сжала платок в кулаке. — Почему именно я? — Потому что иначе не может быть. — Он поправил выбившуюся прядь. — Точка. Не ищи причин. Просто прими меня, как я принял тебя. Эти слова по -странному звучали, и тем не менее согрели холодное сердце девушки. Тесса медленно, почти машинально, поднесла платок к лицу, ощущая тонкую, прохладную ткань на горячей коже. — А что будет, когда я всё приму? Окончательно? Когда перестану сопротивляться? На его губах тронулась знакомая, хищная усмешка. — Тогда ты перестанешь бояться. По-настоящему. И кошмары отступят. Навсегда. Они просто... потеряют над тобой власть. — Он посмотрел на нее, и в его взгляде читалась простая, неоспоримая истина. — А обретешь ты то, что искала. Силу. Не ту, что ломает, а ту, что освобождает. Спустя пару минут Тесса решила все же умыться и снять испорченный макияж. Вода освежила кожу, но не смогла смыть ощущение кошмара, будто прилипшая пленка. Время на часах показывало без четверти три, когда она, переодевшись в мягкую сорочку и халат, вернулась в спальню. И замерла на пороге. Легион все ещё был здесь. Мужчина стоял у окна, залитый серебристым светом луны, которая висела над спящим городом. Но настоящую магию творили огни мегаполиса — алые, золотые, синие. Они скользили по его силуэту, выхватывая из темноты то линию плеча, то профиль, то скрещенные на груди руки. Казалось, сам город пытался разгадать его загадку, рисуя на нем таинственные узоры и тут же стирая их. Он был похож на призрака, рожденного из этого ночного сияния, — неотделимый от темноты, но не поглощенный ею полностью. И в этот миг её сердце сжалось от странного, хрупкого чувства — смеси облегчения и робкой надежды. Он не исчез. Не растворился во тьме, как делал это всегда. Воздух в комнате все еще хранил след его присутствия — легкий запах кожи, дорогого табака и чего-то неуловимого, вечного. Тесса хотела попросить его, но слова застревали в горле. Пальцы бессознательно комкали пояс халата. Легион накинул пиджак, и этот привычный жест прозвучал как приговор. — Мне пора. Хотел попрощаться лично. А ты ложись, тебе нужно выспаться. Легион сделал уже шаг в сторону сгущающейся у стены тени, но ее рука сама потянулась вперед, слабо ухватившись за его рукав. — Легион... — голос Тессы прозвучал тише шепота. Тьма за спиной жнеца замедлила свое движение, словно нехотя отступая. Он обернулся, и в его взгляде, на мгновение пойманном отблеском далекого неонового знака, мелькнуло то самое понимание, от которого у нее перехватило дыхание. Он знал. Конечно, знал. — Что такое, моя милая жница? — его голос прозвучал приглушенно, почти ласково. Тесса молчала, глотая воздух, чувствуя, как бешено стучит сердце. Глупо. Опасно. Безумно. Но остаться одной с этими тенями... она не могла. Взгляд ее упал на его руку, затем поднялся к лицу, и она выдохнула. — Останься... Просто... переночуй здесь. Тишина повисла между ними, густая и звенящая. Он изучал ее — испуганную, растрепанную, такую беззащитную в своем простом халате. И в его глазах что-то дрогнуло.