Георгины

      — Не абы, а старый замок! — Воскликнула на своих приятелей девушка, невысокого роста с натуральным блондом и зеленоватым оттенком глазками. — Тут поверья летают, что богатым когда-то был, а потом... Ух, злые силы заселились, вот люд и убежал. И говорят, что царь всё ещё жив!       — Да хватить муру нести, знаем мы, что тут слетело всё в тар-тарары до нашего рождения... Авось золото мы найдём, может что-то и лучше, да обогатимся? — Крикнул самый младшенький из них. Сашенька, малец лысый, да наглец непрост. С детства выучил, что если есть что брать — бери, и по заново переспрашивать не смей.       — Простояла дрябедень несколько столетий. Обокрали и продали всё давно! Боготворением будет, если мы вообще хоть кусок железа отыщем! — За ними бежал пухленький Максим, самый старший из этой "чудной" компании, начитанный и, в отличие от Сашки, грамоте обучен, хоть и трепет на это место.       Дальше шли они молча. Каждый думал о своём. Сашка не унимался, то покрутиться на одном месте, то Дашу за волосы схватит в темноте, отчего та заголосит от страха а после как по щам надаст сразу двоим парням!       А ведь замок и впрямь бесовый, стены шаткие, словно вот-вот и сваляться под землю, закатив под себя юные души. Пол был в осколках, где-то был разного рода мусор. Коридор сам по себе длинный, им это было на руку, но вёл к ратонде . Даша поспешила туда, став с протяжным оханьем разглядывать её. Сашка в стороне не остался, стал бегать вокруг, даже не обращая внимание на то что он и так весь потом облитый.       — Ну что за велелепие? — Тихо произносила Даша, поджав руки к груди и смотря зелёными глазёнками в потолок. — Да я бы тут и жизнь свою окончила!       — Эй, не наговори нам тут! — Громко шептал Максим под нос, лениво, но с небольшим удивлением разглядывая неплохо сохранившуюся часть замка.       Гобелены выцвели, но было видно что когда-то они были синими. Ковёр под ногами прирос к полу, неприятно тёрся об обувь и босые стопы Саши. Максим постоял на одном месте, пока на взгляд не сверкнуло что-то длинное, спрятанное под упавшим деревянным шкафом. И не обычным, таким массивным, что сдвинуть одному у него бы не получилось.       — Эй, смотрите, что я тут подметил! — На голос Макса прибежал Саша и, веря в свою богатырскую силу попытался отодвинуть шкаф. На удивление всем, он двинул его на пару несчастных сантиметров, дальше мальчик выдохся, плюнув в сторону.       — Ах, кисточка. — Даша подняла блестящую кисть с пола. — И сохранилась для нас хорошо, да и золотом покрытая... Не краска ли?       Максим разглядывал с горящими глазами на вещицу в руках Даши, а через несколько минут молчания вымолвил:       — Говорят, художникам в замке не везло. После чьей-то смерти, каждый творческий человек падал замертво без причин, стоило лишь ступить внутрь.       — А может уйдём? — Послышался неуверенный голос Саши позади. — Раз смерть тут многих поджидала... Нам тут нечего открыть.       — Испугался что-ли, Саша? Смелее всех был, а сейчас трусишь не хуже меня. — Даша с мерзкой ухмылкой стала трясти Сашу, отчего тот поморщился. Не нравилось ему, но в себе прибивал что это всего лишь холод умерил его пыл.       — Я ничего не боюсь. — Пробубнил он себе под нос, приобняв себя за плечи.       Даша отошла в дальний угол, став смотреть есть тут ли похожий антиквариат. Саша забился в угол, став наблюдать за ними по его мнению с "безопасного места". Максим возился с кисточкой у себя в руках, стоя прямо в центре ратонды.       На полке качался скомканный свиток, внутри него что-то было, а под воздействием детских ног снизу и их игр, бумажка упала с верхней полки, прямо на голову Даши. Та вскрикнула от страха и тупой боли на затылке, обхватив руками и ногами Максима, словно тот спасательный круг.       — Призрак! Нечистая сила! — Верещала Даша, да так прыгала от страха, что пыль с ковра ввысь поднялась, затруднив дыхание Максиму. — Бежим! Они на нас обозлились!       — Да тихо ты! — Максим вытянул руки, отталкивая её, как маленькую собачонку. — Я не верю этому, это всего лишь старая бумажка!       Сашка хихикнул, сглатывая отступающий ком страха. Он первым подошёл к упавшему свитку. Бумага уже не белая, местами порванная, неприятно прилипала к пальцам, да и вообще была вся жёлтой.       — Там что-то внутри! — Удивлённо оповестил всех мальчишка, развернув свиток. Из него упал чёрный берет, и ткань-то не простая, вышивка белой короны сбоку, не потрёпанная, совсем новая.       — О боги... — Даша, успокоившись, подползла к берету. — Убогая вещица, я уж думала, что... Кхм, не важно.       — Да знаем мы, что убежать ты хотела! — Саша стал корчить рожицы, изображая её недавний испуг. — Один берет какого-то там мужчины не принесёт хорошего. А вот кисточ-...       — Тихо! — Резко перебил всех Максим, пухленькими пальчиками став проводить рукой по свитку. — Тут послание. За-писи Ш-ута!       — Нет! — Крикнул Саша. — Матушка твердит, что кто послание смертного читает, дух его раздраконит ...       — Мы и так нарушили их покой, и как варвары вошли в замок. Ничего хуже уже не будет. — Даша откинула берет, присев на колени. — Макс-и-ик, ты лучше всех грамоте обучен, читать умеешь... Так зачти ты нам этого шута!       — Я пробыл там всего шесть дней... — Не торопясь, Максим в силу своего ума, старался говорить без запинок. ***       И я запомнил их. Знаете такое чувство, когда достиг чего-то элитного, при этом совсем не желая этого? Так и я стал шутом! С детства моя семья была обеспеченной, отец служил при дворце так что я не проподал. Мои друзья были бедняками, что не могли и не умели читать, а я мог. С тринадцати лет я научился читать и писать, в семнадцать спокойно вёл французкий детворам.       Но в один день, я по случайности встретился со старым барином на улице, лица его не видел, но он был в огромном, чёрном плаще, поверх него на шее фиолетавая женская шаль! Я так подивился его одеяниям да и вообще виду, что невольно кинул шутку насчёт его большого пуза. Барин посмеялся над собой, и его голос подсказал мне, что это был король. Я испугался, но меня прихватили за рамо , предложив мне должность шута, отказать я, конечно же, не мог. Но я был шутом вовсе не короля — принцессы Алирэй. Той, что держат в замке, она совсем не выходит на свет, от этого пошли слухи что она не любима своим отцом. В замке она драгоценный экземпляр, не больше.       На первом дне, меня встретил герцог, он посмотрел на меня холодно, но я видел тень... Сочувствия? Хотя, может, мне привиделось. Он провёл меня на третий этаж замка, уже на втором я слышал дикую брань. Словно десятки человек грызутся друг с другом одновременно. Я бы так и подумал если бы голоса были разными. Но это был один — женский и детский голосок.       Герцог остановил меня, хлопнув по моей спотевшей спине, он толчком загнал меня в серую комнату. Там не было не света, не темноты, серые стены, слегка приоткрытое окно и серая кровать. Напротив меня был дрожащий мужчина, лет тридцати с чёрными усиками и овальным личиком, но дрожал как осенний лист. Он сидел напротив серого натюрморта, на котором была изображена кровать и шкатулка. Видимо, его последней задачей было нарисовать принцессу.       Рядом с ним была принцесса, а он старался кинуть набросок, но ей постоянно что-то не нравилось, хотя она даже не смотрела на рещультат. Она верещала так, что у меня уши почти отсохли, сердце обливалось за своё будущее и бедного художника. В итоге она вскочила с кровати, прогоняя его ссанным веником. Тот, как запуганная собака, выбежал из комнаты на четвереньках. И тут, она обратив на меня внимание, скрестила руки на груди. В сером цвете её было плохо видно, но я видел что ей не больше двенадцати.       Она сказала мне, что её отец король, желал того что бы её нарисовали как живую. Она не хотела видеть меня, но по приказу отца мне пришлось показывать свои умения. Хуже и быть не могло...       Первый день. Она сидела на кровати, хмуро смотря на меня. Я стал корчить гримасы, но только добавил сухие листья в огонь. Она шикнула на меня, кинув золотое кольцо мне в лобешник. Сказала чтобы я придумал что-то по умнее, интереснее. Тогда-то я и надел на свой безымянный палец это же кольцо, в лицо ей сказав, что согласен. Её это рассмешило, она упала на кровати став дёргаться так будто у неё судороги. Её рот жадно глотал воздух от такой простой шутки, а глаза закатились вверх. Я пошатнулся назад подумав что Алирэй притопнет и хлопнется. Но этого не произошло. К моему счастью, она резко пришла в обратный образ. Хмурый, недовольный.       "Брысь!" — последнее, что я услышал перед тем, как мимо меня пролетел серый, блестящий нож, задев только мою щеку. Я не почувствовал боли, не жжения, только подивился как девица на золото, смотря на нож что глубоко застрял в стене. На нём была моя кровь, алые капли красиво смотрелись на сером фоне. Я тогда подумал, а может это и к лучшему? ... Я хочу уйти.       Второй день был невыносимым. Она попросила, чтобы я развлекал её, но при этом её должны были рисовать. Мне приходилось завлекать её в игры, так как шутки она не любит, от этого я мешал художнику, он со страхом смотрел на неё и хмуро глядел на меня. Я прерываю сударю работу, от чего и был весь в поту от стыда и активных игр со стороны Алирэй. Она кидала в меня всё, что попадалось под её худые руки — золотые кисти художника, краски, свою запасную одежду и фрукты. Не бось что в голову прилетит? Семья горевать будет, а им-то что? Нового шута найдут, я даже не благородных кровей человек.       Я почувствовал, как мою руку потянули вниз, я упал на пол с кровати, ударившись затылком об дерево, мои очи набились тьмой, но в небытие я не пал. Мёртвая хватка, грубая, мужская, указала, что за мной кто-то стоял. Алирэй не смеялась, с любопытством смотрела на то, как я беспомощно бултыхаюсь на полу, как рыба на суше в попытке встать.       "Сколько ещё времени ты собираешься у нас отнять" — Я пополз назад, подливая колени к себе, как загнанный в угол трус. Кем я и был. Его глаза не выражали ничего, лишь грусть. Он выглядел угрожающе, отобрав мой берет, он покинул комнату.       "Ах да, у него срок несколько дней, если не нарисует, то и не будет ему денег. А может и казнь..?" — Она улыбалась непринуждённой улыбкой, скрестив руки на груди. "Это и правда было грубо с твоей стороны, зачем ты мешаешь ему?"       Про себя, в урагане пришедшего страха, я сказал что Алирэй непонятная девица, для принцессы в меру наглая... Я бы назвал её дурочкой, вот только в её серых глазах есть осознание. Она играет со мной, слугами, в особенности с этим художником. Главная ненасть, наверно, не в этом, я не могу разглядеть её в сером фоне, она сливается с ним и при этом сильно выделяется! Возможно, именно поэтому художнику сложно нарисовать её, он не видит будущего эскиза, ни цвета, ни вдохновения.       А я шут, что выделяется глупым беретом, голубым, толстым и неудобным костюмом. Что идёт на риск, не в силах выразиться и уйти. Она не любит слишком яркие цвета, но и ненавидет тьму. Третий день был... Тихим.       Я, как всегда, зашёл к ней в комнату, но там был только художник, что рисовал её кровать. Он не обращает на меня внимания, и что? Скатертью дорожка! Я увидел открытое окно, на улице туман, погода неяркая и комнату не освещало, а мы не в праве осветить её свечой. Она начнёт кричать от боли. По крайне мере, так говорят служанки.       Неприглядный туман сгустками прилегал к небу, будто облака спустились вниз, зябко, влажно, серо. Недавно прошёл дождь, и везде такая слякоть! Мне почему-то стало противно. Но должен признать, из третьего этажа хороший вид на сад. Георгины всегда были ласковыми со мной.       Туман сгущал небо, но чуть дальше я увидел оранжевый... Нет! Цветок, нежно персикового тона, не яркий и не тусклый. Словно ушедшие закаты опыляли его на вершине горы, обдувая его лепестки облаками, смягчив... Он уже давно мёртвый и держится на бордовой макушке волос. Алирэй плохо видно в тумане, но даже лучше, чем при этой серой комнате. Я застыл, словно видел ангела, после тихо подозвал художника. Тот оказался взади меня, став что-то шептать про то что убьёт меня, но увидев её, схватился за бумаги, став рисовать эскизы, и цветок, и её.       Я нахмурился, поджав губы, я оставил его с проблемой наедине. Время на часах указывало полвторого, в это время она пьёт чай и художник рядом с ней. Да, он всегда рядом с ней, даже служанки так не крутятся возле неё, как этот странный человек.       Мои ноги повели меня на выход из замка, пока короля нет, мне дозволено прогуливаться. Я приложил берет к своему кёр, медленно пройдя мимо герцога, я открыл массивные деревянные двери. Холод обдул моё лицо, нежно оглаживая мои неровности. Я зашёл прямиком в сад, повсюду были георгины, они сифонили даже отсюда, запах доходил приятный. Неужели тут нет ни одного мёртвого бутона? Я полу-присядом проник в сад, он огромен, больше, чем замок раза в три или пять.       От тумана я плохо запомнил дорогу, зелёные кусты прерывались, то образовывали тупики. Это похоже на лабиринт! Моё возмущение возвысилось, когда я встретил одну и ту же статую четвёртый раз. Худая девушка, одетая в одну лишь короткую сорочку, прикрыла буш ладонями, сквозь пальцы что-то текло, каплями падая вниз, а её поза выражала боль. Меня это немного встрепенуло. Словно там запечатали живого человека под ликом статуи.       Я, глотнув кислорода, словно воду, поднял голову вверх, но звать Алирэй не стал. Сейчас до меня пришло то, что я пришёл сюда не то что без разрешения. Так ещё и по глупости к истиричной девице! Сердце словно шатнулось в сторону, я был готов упасть от стыда. Хотела моя фигура развернуться, как я услышал, как меня подозвали. Впервые по имени.       Алирэй вышла из цветущих георгин как ангел. Туман как по волшебству отступал, давая ей проход, и я хоть немного, но мог видеть её полностью. Короткая стрижка, фиолетовая шаль небрежно покоилась на шее, серое платье прямого кроя, до ужаса бледная кожа. Не удивительно, я за два дня не видел, что бы она выходила на солнце. Значит ли это, что она не выходит на наше светило всю жизнь?       Принцесса смотрела на меня безустанно долго, со спокойной улыбкой. Я стоял ожидая криков, но девочка потащила меня сквозь колючие кусты. Мы выбрались через пять минут, но я был весь в ссадинах, а она без единого листика на теле!       "Я потерялась" — она повторяла одно и тоже, смотря мне в глаза, словно я был в этом виноват. "Проведёшь меня в замок?" Явная ложь, она просто проверяет меня.       Я неуверенно кивнул, хотя и сам не помнил обратного пути. Почему я выполняю чужую должность будучи шутом? Но пререкаться с ней не смею, я шёл куда глаза глядели, она шла за мной. Я слышал её тихий хохот, она знает, что я не знаю путь.       Мы обошли сад тринадцать раз, она начала капризничать, говорить, что устала и вновь кричала на меня. В меня летели лепестки георгин, что она без совести срывала с живых растений. Я облапошился и признаю это, она практически за уши вытянула меня. После, когда мы уже были в замке, она сидела на кровати, и все мои выученные трюки и шутки не воспринимала. Я бы сказал что настал четвёртый день, но...       Дело было ночью. Мой альков был особенно не удобен, поворачиваясь с бока на бок, я не мог уснуть. На сонную голову я встал, коснулся голыми пятами скрипучего пола. Хотел уж было пойти к служанкам, попросить одеяло, но пение, что доходило до моей комнаты заставило забыть о временном неудобстве.       Тихо пробираясь сквозь коридор, освещённым пламенем свечей, я увидел открытую дверь, по рассказам служанок, это были покои короля. Как на зло, пение шло оттуда, меня поглотило любопытство, и я лишь одним зеницу выглянул из дверного проёма.       Огонь в камине почти угасал, он ели освещал прогнувшуюся годами кровать, но я видел две фигуры, одну женскую, возвышавшуюся и худенькую, и старую, сдобную. Мои очи через минуту поняли, что это Алирэй и король. Она пела ему песню, поглаживая его ладонь, он держал в другой руке мёртвый, оранжевый бутон. Свет пламени не мог передать красоту. Словно Богиня и смертный прощались друг с другом.       Я отскочил на пару шагов, как только принцесса прекратила петь.       "Отец, почему бы нам... Не проститься с шутом?" — Её голос звучал низко, послышался заинтересованное "почему" от короля. — "Подглядывать не есть хорошо"       Моё тело обдало тревогой, весь третий день я был как на иголках. Пятый день был интересным.       Алирэй не было во дворце, король забрал её с собой, и мы с художником остались наедине. Он поведал мне, почему она истеричная и почему он решился рисовать её.       Много лет назад, король лишился не только родителей, но и своей няньки. Она пела песни ему по ночам, была заботливой матерью, воспитывала его в одиночестве и сама никогда гнев не показывала. Но, к сожалению, её убила страшная болезнь. Тело женщины покрылось красными пятнами, словно на ней вырисовывали пулевые ранения, они так быстро распространились, что она буквально гнила быстрее трупа! Нянька не выдержала, ночью пришла к королю в последний раз, а потом она... Просто исчезла в саду. Ни тела, ни следов побега. Она любила оранжевые цвета, у неё была фиолетовая шаль, которую король забрал себе.       Когда у короля родился первый ребёнок, он хотел ещё любви от неё. Девочка была так похожа на его няньку, что он с ранних лет научил её заботиться о нём. Это был приказ. Это было издевательство.       Но было бы возмутительно, если бы женщина заняла трон. Так что король планировал найти художника, что бы он нарисовал его дочь, а потом он бы убил её и посадил на трон мальчика. Алирэй узнала это, и возможно от этого она сопротивляется, всеми силами стараясь не попасть на яркий свет, дёргается, морально унижает меня и художников, которые пытались ей угодить. "Слишком тускло", "недостаточно ровно", "почему ты выдумываешь мои цвета?"       Теперь я понимаю её капризы, на её месте я бы не хотел смерти, тем более, насколько мне ведомо, девочка не достигла и брачного возраста. Десять лет — это мало для смерти.       Художник — должен удовлетворить желание короля, а я — должен скрасить последние дни той, кто отчаянно бореться за жизнь.       "Я лишь хочу, чтобы ты сохранил это в тайне, клоун". — Взор художника затемнился, я кивнул. Шестой день, последний день.       Художник на этот раз даже не смотрел на Алирэй, хоть та и противилась до сих пор, кидала в него что-то и бегала по комнате за мной. Дух его было не сломить. Я понял, ему хватило тех набросков, что он так яростно рисовал, когда та прогуливалась по саду.       Золотая кисть, дарованная самим королём вырисовывала на мольберте её черты лица, тень, цвета... Она даже трясла его, терзала своё горло криками, но он так был погружен в творчество, что даже не замечал её. На лице Алирэй была злость и паника. Я развлекал её, но пришлось ужаться в стену, когда в меня снова полетел нож, на этот раз вонзился в мою ладонь, насквозь пройдя. Я вскрикнул, зашипел, стараясь вытащить нож, пока она истерически смеялась. Кровь лилась рекой, запачкав мой костюм и серые полы. Но... Не знаю почему, но резко мне стало всё равно на боль. Что со мной тогда стало?       Я выпрямился, заглянув в глаза Алирэй, окровавленная рука потянулась к её лицу, и я провёл ею от края её глаз к подбородку, как бы имитируя кровавую слезу на её белом лице.       "Принцесса Алирэй, ты прекрасна, но не смей, кровавые слезы в гробу лить, и постарайся это позабыть!"— мой стих был пустым, как и тон. Впервые на моём лице играла удовлетворёная улыбка.       Она затихла, глядев на меня испуганно. Тогда-то художник встал с табуретки.       "Картина не закончена, но она подходит вашим параметрам. Тут вы прям живая". — После этих слов, она подбежала к его картине.       Я никогда не видел такой стороны женской истерики. Она будто могла с ума и буквально на руках вынесла нас из комнаты. На моём теле оставались синяки от детских рук. Какой позор.       Мы стояли неподвижно, каждый думал о своём. Она закрыла двери, а после тишина.       Художник не выдержал, он через несколько минут выломал дверь, я не стал ему помогать... Но из любопытства тоже вошёл внутрь, ожидая то, как она плачет. Неприятный запах, он запомнился мне надолго...       Дорожка крови, от двери до открытого настежь окна. Я подбежал к нему, посмотреть вниз, а художник... Он подбежал к своим наброскам, став собирать их с пола. Ему было плевать.       Снизу я увидел её, в слишеом ярких лучах, с перерезанным горлом, она сливалась с алым закатом по окраск, вся грязная, остывшая, но такая спокойная. Служанки, что были снизу, подняли шум. Мы спустились вниз, король уже был у тела дочери.       "Алирэй" — без грусти в голосе, повторял король. "Ты испачкала её шаль, шаболда?"       Он поднял её за волосы, остатки крови капали вниз, а король держал тело в воздухе, став отчитывать за испорченную репутацию и шаль. Кто-то упал в обморок, служанки кричали от страха, а я был слишком напуган от вида этого красивого зрелища. Смерть девочки на закате.       Он медленно повернулся к художнику, всё ещё держа Алирэй, как тряпку. После чего громко дал приказ закончить картину. Художник кивнул, а я помог ему, закрепив на волосах принцессы этот чёртов мёртвый бутон. Так и закончился мой шестой день. Я прослужил недолго, правда?       Упомянул ли я, что Алирэй не похоронили? Её холодное тело долго держали в замке, на кровати. А после чего оно попросту пропало через двенадцать дней гниения, и, на удивление, не было следов крови на простынях. Словно она убрала за собой перед уходом.       Замок опустел, а король... Я не знаю, что с ним, но я уверен, что он не мёртв. И вряд-ли когда-то умрёт.       После этого случая я долго сидел в саду, упал в георгины. Как раз была туманная погода, прям как на третьем дне. От переживаний у меня отказало сердце. Так я и умер, в любимых цветах!       Как я тогда пишу? Знаете, это уже не важно. Я имею право сохранить себе хоть какой-то секрет.       Сожгите мой берет, разорвите мою запись, а если вы нашли золотую кисть, то... Вы позвали к себе смерть, возможно, за вами уже следят, если не целяться с ножом. ***       — Тысяча семьсот шестьдесят второй год.       Максим опустил бумагу. Только сейчас он понял, что такой огромный текст ну просто не мог вместиться на такой мелкий клочёк! Когда он нервно опустив взгляд обратно на текст, его уже не было... Просто старая бумага, помятая и без того аккуратного текста, что он так долго читал.       — Даша..? — Сашка прижался к ней. Помещение озарилось светом свечей, которых тут не было.       Посередине комнаты, одиноко лежали три лепестка георгин, засохший бутон непонятного цветка персикового цвета, тёмный берет и золотая кисть, что казалось только недавно были в их руках.       Под ними — написанная картина девушки, с перерезанным горлом, голова висела на плечах на одной лишь молитве. Она широко улыбалась. Как и тень мужчины за ними.