Не бойся, Москва

      Шаги здесь отдавались громким эхом, так как в храме была мертвая тишина. Она успокаивала, потому что каждый раз, как он оказывался перед лицом Золотой Орды, везде раздавались громкие звуки. Конечно, если ему удавалось пройти ритуал «очищения огнём» и пройти меж двух огней, не задев при этом подол ткани, — от чего он тут же загорался, чем веселил народ еще больше, — то от него самого никаких звуков не издавалось. Смеялись только те, кто был рядом с Есугеем, Москва предпочитал проглотить язык и молиться, чтобы в его еду ничего не подсыпали. Тишина в храме здесь, в Москве, была обволакивающей, она позволяла душе обливаться слезами от едва сдерживаемого ужаса. Миша иногда боялся, что в храм его больше не пустят, после очередного визита к хану, ведь Бог обязательно поймёт, что за грешник явился к нему на порог. Он не решался заходить в эти стены с час, стоя перед огромными дверьми, молился, чтобы Бог простил.       Москва встал на колени перед иконой Божией Матери, сложил руки на колени и опустил голову — в этот раз ему удалось сюда попасть, значит, Бог считает, что его грех еще можно исповедовать. Мишу ещё можно простить.       Мягко, по-отечески ему на плечо легла чужая рука, Миша вздрогнул, хотел было отскочить, но увидел священника, бешено бьющееся сердце начало замедлять свой ход, и он поднялся с колен.       Несмотря на то, что Миша был намного старше, чем Сергей Радонежский, у того почему-то возникало сочувствие ко всякому человеку, и невольно он начинал вести себя как добрый отец. Мише было некомфортно со всяким, кто проявлял к нему сочувствие и не отзывался в его адрес грязными словами, но именно здесь, в обители божьей, он почему-то верил всем. Душа его была оголена, а холодное сердце, словно льды Чудского озера, таяло от теплых свечей.       — Молишься, дружочек?       — Да, святой отец, — кивнул Миша. Ему хотелось припасть к ногам Радонежского, исповедаться несколько сотен раз, попросить прощение и поцеловать крест. Но Москва лишь отвел взгляд, прикасаться к этому человеку у него нет никакого права.       — Ты проводишь здесь слишком много времени, возвращался бы домой и отдыхал. После такого трудного пути стоило бы отвлечь душу.       Миша умолчал, что провел бы все своё свободное время здесь, если бы мог. Ему не хотелось перечить священнику, просто хотелось слушать его размеренный тембр голоса и приятное потрескивание огня.       — Все мы за тебя молились, дружочек.       — Напрасно, со мной ничего не случится, — тихо сказал Миша. На лице Радонежского тут же появилась скорбь, Миша на своей исповеди рассказал ему всё, что происходило в этих поездках. — Лучше молитесь за Русь, за князя. Обо мне не нужно беспокоиться.       Сочувствие на лице Сергея стало ему почти невыносимым. Что он думал о Москве? Проклинал ли как Тверь? Считал «беззастенчивым хищником »?       Наверное, сомнения стали на его лице настолько явными, что Радонежский положил ему ладонь на плечо и мягко сжал, будто в жесте поддержки. Улыбка его была такой же непоколебимой, как и когда Миша его заметил.       — Здесь твоего возвращения с нетерпением ждали, дружочек мой, поэтому и молились.       Миша не удержался и хохотнул, скорбно пожимая плечами, весь он сейчас был просто мальчишкой, который ничем не отличался от тех, кто бегает по деревням, стараясь помочь каждому, кто просит помощи. Обычно такие юноши завоевывали внимание всех, их любили за красоту, доброту и большое сердце. Москва был похож на них только внешне, а по характеру его бы описали так, как сделала это Тверь — ёмко и кратко.       Иуда.       — Вряд ли найдётся хоть кто-то, кто молился за меня. Но я рад, что хотя бы мои жалкие молитвы попали Богу в уши, и он был настолько милостив, чтобы я вернулся в Москву, — тихо, чтобы не нарушать покой в храме, произнёс Миша. Он правда был благодарен на то, какую милость ему оказывал Бог, как направлял его пусть и по тернистому пути, зато выводя к свету. Иначе бы он сейчас не стоял здесь.       — Я молился за тебя, — тихо признался игумен. Мишино сердце наполняется бесконечной радостью, он позволяет себе улыбнуться, но эта улыбка скрыта его волосами, которые отросли уже достаточно, чтобы скрыть любое горе.       — Ваша молитва… много значит для меня, — шепчет он, и это, пожалуй, даже слишком тихо для церкви.       — Я поддерживаю тебя, и не считаю предателем. Бог на стороне того, кто ярче всех заботиться об этих землях. И я, как и он, благословляю тебя на то, что ты задумал.       Миша смотрит на него пораженно, так, будто никогда не смел даже поверить, что услышит подобное.       — Но… почему? — единственный вопрос, который вырывается из груди жалкого предателя.       — Потому что этот народ устал, потому что дети не должны пугаться баскака . И ты не должен дальше так жить, Миша.       Москва вздрогнул от этих слов, ему стало вдруг так страшно и больно, что он захотел сжаться. Но всё, что он мог сделать, — это сгорбить спину и сжать руки вместе в жесте защиты. Он знал, что это вовсе не защита никакая и против сильно противника она не поможет, но что ещё ему оставалось?       — Я заслуживаю этого, — убежденно сказал Миша, но это прозвучало так неуверенно, что никто бы не поверил.       — Заслуживаешь, раз Бог так распорядился. Но ещё важно понимать, что он послал тебе эти трудности, потому что знал, что ты обязательно справишься с ними. Другие не справились бы, поэтому и не несут на себе эту тяжесть.       Миша прикрыл лицо рукой, медленно проводя по нему ладонью, словно пытался вернуть себе самообладание или хотел скрыть эмоции. Возможно это помогло, потому что Сергей Радонежский увидел только слабую, вымученную улыбку и услышал три слова, которые легли ему на плечи как тяжёлые мешки.       — Наверное, это так.       Из церкви вышел другой человек, уверенный с прямой спиной и совершенно ледяным выражением лица. Он чувствовал себя грязным предателем, но солнце светило ему, будто показывая верный путь.       Москва пойдет против своего хозяина, обладателя и того, кого он считает сильнейшим. Придётся рискнуть тем положением, которое у него есть, и поставить себя под удар в случае поражения. Но он копил силы уже очень долго, пришло время воткнуть нож в спину ещё одного.