***

США. Нью-Йорк. 22:30. — Это всё — твоя вина... — Голос звучит непривычно слабо, прерывая давящую на нервы тишину. Элизабет морщится от непрерывной колющей боли, но продолжает говорить. — Как ты будешь жить, зная, что убил меня?  Джулиан Диллинджер, который ещё недавно был одним из самых уважаемых людей Америки, заливается детскими слезами. Они катятся по его впалым щекам и грозят перейти в неконтролируемую истерику. Не такого он хотел. Совсем не такого... Джулиан ощущал себя маленьким, очень сильно провинившимся перед матерью мальчиком. Мальчиком, который в пору самоуверенной юности и незнания жизни наделал кучу ошибок и теперь был намертво прижат к полу последствиями, которые никак нельзя было разрешить без посторонней помощи. Этот мальчик, уже давно созревший и ставший мужчиной, сейчас был вынужден бездейственно давиться собственными рыданиями и созерцать печальную картину последствий.  Он смотрит в материнские глаза и сильнее стискивает её в объятиях. Молодой директор больше всего на свете боится увидеть, как и без того ледяной взгляд застекленеет: зрачки расширятся, а следом перестанет биться сердце. — Ты всегда недовольна мной... — Джулиан поглаживает вечно лакированные, светлые материнские волосы, стараясь утешить скорее себя, чем её.  Сколько раз он хотел услышать похвалу? Столько же, сколько получал взамен недовольства, поучений, упреков. Диллинджер ни разу не говорил, что это его задевает, и лишь молчаливо скрипел зубами, сдерживая взметенное чувство, которое вихрем начинало кружиться в душе. Этот тайфун ухватывал другие чувства, стоявшие рядом: уважение, привязанность и всепрощающую сыновью любовь. Вместе они создавали убийственную смесь противоположностей: жестокую и не знающую поражений ненависть. Юноша ненавидел мать — это правда. Он хотел сбросить маску гордыни с её надменного лица, доказать, что она справедлива ко всем, кроме него, но никогда! Никогда он не желал ей смерти. Но она умирала. Умирала у него на руках! И даже умирая не изменяла собственной позиции. Сыновьи слезы не трогали Элизабет. У неё не осталось ничего, кроме гнева. Его счастье, что она едва могла дышать и не осыпала упреками. А ей было что сказать! Старшая Диллинджер откровенно боялась этих пикселей, неконтролируемых программ искусственного интеллекта ещё при брате, а теперь проклинала день, когда одержимость ими передалась её сыну. Колкие мысли ежесекундно сменяли друг друга, но текли словно отдельно от неё, не давая зацепиться и развить до конца хоть одну из них. — Я ведь не думал, что так... — Снова подал голос юноша, но его прервал вой полицейских машин. Весь Нью-Йорк знал, кто стоит за катастрофой, разрушившей город и убившей сотни людей. Да, он был не виновен в том, что система вышла из-под контроля, но кому было до этого дело? Мужчина нес ответственность за исследования, даже хотел продать свою ИИ-армию властям, значит — ему и отвечать. Людям всегда нужно найти козла отпущения, который будет причиной всех их бед. В этот раз им стал Джулиан Диллинджер. Юноша понимал, что у него есть не больше тридцати секунд, пока «стражи порядка» не взломают двери. Взгляд мгновенно метнулся к широкому алому дисплею, на котором самопроизвольно писались белые строчки кода. Несколько нажатий по податливым кнопкам отделяли его от заветной мечты послать всех к черту и бежать в мир техники. Мир, который всегда прельщал его больше людского.  Он переводит взгляд на стремительно бледнеющую мать, которая, кажется, думала о том же, о чём и он сам. В её глазах не было ничего, кроме разочарования. Элизабет знала, в пользу чего её мальчик сделает выбор... — Нет, — Джулиан встряхивает головой и с силой стискивает похолодевшую женскую руку. — Я не брошу тебя. Через секунду свет мигалок, взволнованные голоса репортеров и вспышки фотоаппаратов заглушают всё. Директора компании Dillinger Systems лишают свободы движения, но это уже неважно. Он опухшими от слёз глазами смотрит, как медики бережно поднимают стонущую от боли мать и только оказавшись в полицейской машине, истинно понимает, что натворил... *** США. Тюрьма штата Айова. 10:15. Прошло несколько месяцев безрезультатных судилищ, и очевидно, что они закончились не в пользу Джулиана и Элизабет Диллинджер. Последняя, к слову, взяла часть вины на себя, тем самым сбавив сыну почти пожизненный срок до 25 лет. Всё, что им удалось выторговать у ненавидящих их ханжей-судей, так это неплохие условия содержания и совместную камеру. Не больше и не меньше. Конечно, при посещении руководства Элизабет отводили в женский корпус, но в остальное время этим правилом можно было пренебречь. Поблажки им делались, очевидно, не по доброте душевной, а за приличную сумму каждому, вовлеченному в нарушение общепринятых правил человеку. Очередной день проходил уныло. Умывальные процедуры, завтрак, лёгкая зарядка быстро закончились, предоставив заключённым довольствоваться собственным обществом до обеда. Джулиан сидел, вперив немигающий взгляд в решётчатое окно и покачиваясь вперёд-назад на скрипучем деревянном стуле. У него оказалось много свободного времени, чтобы думать. Дни тянулись невыносимо медленно, а заняться здесь было почти нечем. Время словно остановилось. Обычно он брал какой-то фолиант из скудного выбора книжного шкафа и углублялся в чтение. Но сегодня Диллинджер не был расположен к философии, морали или психологии. — Перестань, — раздражённый материнский голос выводит его из оцепенения. — Можно подумать, что ты сошёл с ума. А если и так, — в голосе отчетливо скользило не сострадание, а насмешка, — то не доламывай несчастный табурет. Белая комната и правда походила на больничную палату, так что при здравом уме в ней находиться было невозможно. Правда, Джулиану помешательство не грозило. Он скорее сойдёт с ума от нахождения с матерью, чем от одиночества и светлых давящих стен. Иногда юноша еле сдерживался, чтобы не придушить её... Он буркнул что-то неразборчивое себе под нос, но качаться перестал. Парень хотел было завязать с ней разговор или огрызнуться, но передумал. В конце концов, все попытки заканчивались одинаковым скандалом. Забавно, что ещё три недели назад он думал, что мать и вовсе не заговорит с ним. Калейдоскоп памяти услужливо подсказал Джулиану первую встречу с ней после трагедии, что вошла в историю США как «восстание машин Нью-Йорка». Элизабет Диллинджер медленно вошла в уютно, но безвкусно обставленную комнату, слегка придерживаясь за спину. Операция прошла успешно, основной срок реабилитации вышел. И плевать все хотели, что ей было всё ещё больно и сложно передвигаться. Мужчина ринулся на встречу, подхватывая мать за талию, но она отшатнулась. — Не трогай меня, — с презрением прошипела она, кое-как добравшись до кровати. Белой, как и всё в этом месте. — Это по твоей милости я здесь!  — Как ты себя чувствуешь? — попытался начать разговор Джулиан, с опаской усевшись рядом. Он толком ничего не знал о ней, её состоянии, ведь в последний раз видел в испытательном корпусе компании. Истекающую кровью. — Я то ничего, а вот сотни, тысячи убитых тобой людей не очень, — всё с таким же презрением ответила Элизабет и больше не сказала ни слова. Впрочем, уже вскоре она проявила милосердие. Хранить обиду на единственного человека, с которым ты можешь поговорить — не лучшая идея. Через пару дней они уже перекидывались парой ничего не значащих фраз, а спустя неделю вернулись к излюбленным перепалкам. — Под моим началом компания была в стабильном состоянии и занимала главенствующее место в мире! — Пытаясь уложить волосы и люто водя по ним расческой, восклицала Элизабет.  — Тебе ли не знать, что плох тот руководитель, который не рискует, а дожидается идеальных условий для нововведений! — С таким же пылом парировал он, выводя мать из себя ещё больше. — Я хотела удержать то, что было, а не идти на нецелесообразные риски, которые закончились этим! — она обвела длинным указательным пальцем их пристанище. Терпение Джулиана было поистине всесильным, если он ещё не вцепился в её волосы и не заткнул подушкой рот. Хотя, по правде сказать, несколько раз порывался. Было непривычно видеть мать без лака и тугого пучка на затылке. Это была её неизменная прическа на протяжении многих лет. Она идеально дополняла её жеманную строгость. Сейчас же блондинистые пряди обрамляли пышными волнами лоб и просто манили схватиться за них. — Ты настолько потерялась в собственных ожиданиях, мама, что никогда и никем не бываешь довольна! Хлесткая пощечина ознаменовала собой окончание семейной сцены, оставив его потирать алую щеку, а Элизабет демонстративно смотреть в стену и ещё какое-то время игнорировать попытки сына к примирению. — Ты понёс наказание несоизмеримое тому, что натворил. Сколько крови на твоих руках... — шипящий, как у змеи, голос вывел юношу из воспоминаний. Диллинджер вздохнул и устало потер переносицу. Отсутствие целей и занятий истощало сильнее, чем целый день сделок, разработок и презентаций проектов. — Сколько невинных душ убито. Этот позор навсегда останется красным пятном нашего рода. И пожнут плоды этого злодеяния твои дети, когда их отвергнет цивилизованное общество... — Кажется, матери в очередной раз стало скучно, и она нарывалась на скандал, успешно играя на его собственных нервах. — Почему? — мужской голос прозвучал надтреснуто. С ней всегда так бывало. — За что ты так несправедлива ко мне?  — Несправедлива? — она изогнула ровную бровь и отложила неинтересную книжечку о морали и благочестии. Другого репертуара здесь не было. — Несправедливы те, кто приписали тебе столь легкое наказание. — Ты ведь сама вызвалась разделить его со мной! Зачем!? — мужчина неожиданно вскочил с места, опрокинув стул, на котором сидел. Её маневр удался. Как и всегда. — Зачем, если я для тебя такое бремя, если ты меня так ненавидишь!?  Джулиан в два шага пересек маленькую комнатушку и едва не брызнул ей в лицо слюной от возмущения. Судя по выражению этого лица, мать не ожидала настолько бурной реакции. — Только не говори мне про материнский долг и прочую чепуху! — Элизабет не успела и рта раскрыть, как сын предвидел её дальнейшие слова, оставив лихорадочно продумывать новые. — Мы оба знаем, что ты никогда не любила меня!  — Не говори так, — она уронила руки, впервые за долгое время роняя и маску с собственного лица. — Я... люблю тебя. — Ах, вот как! — он схватил мать за плечи, с силой встряхнув. — Разве я не прав, мама!? Разве не прав!? — Нет, — твёрдо возразила старшая Диллинджер и подняла голову.  Её слёзы — очень редкое явление, мгновенно сбавляют и спесь, и пыл юношеского сердца. Она сглатывает подступивший к горлу ком и проводит тыльной стороной ладони по его щеке.  — Я всегда любила тебя. Сильнее, чем нужно… Сильнее, чем ты заслуживаешь. Сильнее, чем положено матери! Признаваться в собственных слабостях было сложнее, чем Элизабет думала. Всегда отточенный, идеальный образ разрушался изнутри неконтролируемым чувством. Она не признавала его, отвергала, тем самым ещё сильнее укореняя. И в конце концов оно и стало причиной всего. Но легче ведь было обвинить сына, правда? Женщина отвернулась, а Джулиан так и остался стоять, словно громом поражённый. Уловив в её словах двухсмысленность, он вдруг ясно осознал, что мама ещё очень хороша собой. Ей было чуть за 50, но деньги и уход за собой сделали своё — внешне ей давали не больше 45 лет.  Джулиан понял также, что она всегда давала повод, всегда неосознанно излучала нечто запретное. Эти вечные прикосновения к щеке, долгие взгляды глаза в глаза, порой даже пара ласковых слов, а затем истерики и недовольство. Неужто она не понимала, что делает? Не помня себя от сделанного открытия, мужчина остервенело припечатал её к стене, не давая ни пошевелиться под своим напором, ни увернуться от целующих губ. Джулиан всегда был готов сделать многое, чтобы заслужить её одобрение, и когда наконец получил к нему ключ... Его было не остановить. Он и сам не ожидал от себя такой страсти. Такого голода по женщине. Но это неудивительно, ведь когда Диллинджер стал директором компании — в любовницах недостачи не было. За свои 22 года он уже был вполне сформировавшимся, опытным мужчиной. Он перепробовал разных: высоких и низких, блондинок, брюнеток, со сделанной грудью, с небольшой и естественной, девчонок всех типажей и наций. Разве что... У него никогда не было дамы старше. Зрелые красотки казались ему женщинами, с которыми не получится так, как он привык. Он знал, что будет играть по их правилам, а не как всегда бывало — наоборот. Может быть, именно чувство новизны возбудило такой мощный порыв в Джулиане, но так или иначе он был в полном восторге. Перетащив мать на скрипнувшую кровать, он так и не разорвал поцелуя, не в силах оторваться от мягких, но чуть потрескавшихся губ. Он целовал и целовал её, пока Элизабет с силой не оттащила сына от себя, вцепившись в каштановые кудри. — Перестань, — она старалась отвернуться, чтобы не чувствовать горячего дыхания на своих щеках. — Почему? — глупый вопрос. Он и сам это понимает, но не может придумать что-то более остроумное. Ему не до доводов. — Тебе же нравится... — он аккуратно высвобождает свой загривок и сжимает её ладонь, следом целуя тонкие пальцы, ладонь, запястье. Он понимал, что женщинам нужно больше времени во всём... Больше времени, чтобы кончить, больше времени, чтобы свыкнуться с непристойным желанием.  — Я сделаю, как ты попросишь. В конце концов, ты и сама не хочешь сопротивляться, — его смех отдаёт звоном в ушах, и Элизабет протяжно выдыхает, облизнув пересохшие губы.  — Ты просто самовлюбленный мальчишка! — Ей кажется, что она кричит, но на самом деле голос едва слышен. Её самовлюбленный мальчишка. Это она вырастила его таким и горько сожалела сейчас. Быть может, стоило давать ему больше любви и ласки в детстве, проявлять внимание не только к его промахам. Но она боялась. Боялась самой себя и того, что может перейти грань. Этот ребенок слишком о многом ей напоминал. И как на зло — о счастливом. О детстве, о любимом брате, черты которого Джулиан практически скопировал, и о муже, которого она сама когда-то оттолкнула своей черствостью.  — А ты — эгоистичная стерва. Я считаю, идеальный союз! — он скалится, чуть прищурив голубые, точно как у матери, глаза и продолжает осыпать уже две ручки нежными поцелуями.  Именно воспоминания о том, как когда-то она отвергла искреннюю любовь уже бывшего мужа заставляют Элизабет сдаться под сыновьим напором. Она стягивает с него рубашку, водит губами и языком по оголённым плечам, оставляя мокрые следы и демонстрируя другую полярность своего темперамента. Она чувствует, как в районе солнечного сплетения теплеет. Всё её существо благодарно за наконец высвобожденные чувства и потерю контроля. А когда рассудок наконец вернётся к ней — она утешится мыслью, что хотя бы не будет сожалеть о утраченных возможностях из-за собственной гордости. Джулиан, не теряя времени, оставил несколько багровых пятен на её шее, потерся острым носом за ухом и наконец избавил от безформенной блузы и юбки, выданными тюрьмой штата. — Где ты умудрилась достать? — с восхищением воскликнул он и невесомо коснулся пальцами её белья, даже сквозь него ощущая размеренную пульсацию. — Кружево… Она поддаётся на встречу его пальцам, едва ли не насаживаясь на них сквозь темно-розовую ткань. Мужчина уже было склонился меж её ног — с готовностью раздвинутых, с характерным причмоком облизал внутреннюю часть бедра и потянулся, чтобы убрать мешающий гипюр, как вдруг... Взгляд поднялся выше. Плоский, с легкими светлыми полосами от растяжек живот рассекал ещё не успевший побелеть рубец. Джулиан мгновенно вздрогнул, не понимая, как раньше не обратил на него внимания. Он приподнялся с нечитаемым выражением лица, рассматривая его. Правда, Элизабет довольно ясно поняла это выражение. — Что? Страсть уже поубавилась? — женщина, поджав губы, потянулась к лежащей рядом блузке. — Конечно, я не такая, как твои девочки... Джулиан быстро перехватил инициативу, не дав матери вернуться к излюбленному отстранению. На самом деле, его вовсе не отпугнул этот изъян, а скорее расстроил, не давая забыть, какую боль он причинил матери. Мужчина зажал её руки своими и обхватил губами правую грудь. Он представил, как когда-то эта самая грудь давала ему приторно-сладкую живительную смесь. Мгновенный прилив нежности заставил его только сильнее сжать набухший сосок. Вдоволь наигравшись с пышной материнской грудью, Джулиан спустился ниже. Он бережно касался четко очерченными губами её шрама, что тянулся вдоль всего живота. Стежки были нарочито небрежными. Словно их деньги больше не играли никакой роли, словно она была последней швалью, которую кое-как зашили. И не удивительно. Их поносили в новостях, газетах, интервью и статьях. Словом — везде, где можно было упомянуть о свершившемся преступлении. Юноша наконец дошёл до места её мучений и обдал тёплым вздохом. Он взялся за бедра и закинул их себе на плечи, чтобы через секунду заставить мать окончательно потерять контроль над собой и своим телом. Он делал это одновременно яростно и медленно, задыхаясь от восторга, что бурным всплеском пьяного карнавала стоял в груди. Никогда прежде жизнь не казалась ему такой красочной. Никогда прежде она не совершала такого безрассудства. Дорвавшись до источника счастья, они ублажали друг друга много раз: одновременно и по очереди, в разных позах, нежно и жестко, пока в конце концов окончательно не выдохлись. До обеда всё ещё оставалось много времени, поэтому они могли позволить себе вздремнуть после столь приятного и не менее утомляющего занятия. Джулиан мирно уложил голову матери на грудь и вслушивался в размеренный стук её сердца. Было спокойно и хорошо. Прямо как в детстве. Когда он, объевшись её молока, засыпал на ласковых руках. Возможно, ещё тогда между ними зародилась особая связь. Связь — сильнее недолговечной любви, родственных уз и секса. Связь, граничащая с зависимостью. Женщина нежно проводит ладонью по его точенному, словно вырезанному из мрамора, лицу и любовно откидывает прядь со влажного лба. Сентиментальность душила её сердце, и она, право, не знала, куда её девать. Яркие чувства, словно пестрые картинки из новогодних открыток, которые она видела в детстве, сменялись очень быстро. Нежность ощущалась так же остро, как и страсть. Что бы Элизабет не испытывала — чувство клокотало у неё в груди тревожным прибоем, непонятно откуда берясь в таких количествах. Не успела она насладиться этим чувством, как оно сменилось другим. Джулиан обнял её рукой, и Элизабет вновь вспомнила. Вспомнила про его страсть к сетке, всему цифровому, а в догонку и о том роковом дне. От кисти до локтя красовалось блеклое татуировка в виде компьютерных контактов.  — Тебе совсем всё равно на то, что ты сделал? — голос звучит скорее испуганно, чем грустно. Юноша приоткрыл сонные глаза и из последних сил взглянул на озабоченное лицо матери. Заметив привычные эмоции, он протяжно застонал. И почему ей не живётся? Строит из себя мать Терезу, а вместе с тем и та, и та — далеко не святые. — Великие люди, в конце концов, все преступники. Но это не умоляет их величия. Ведь всё в нашей жизни равно. И совершённое добро, и совершённое зло. Это дуализм, двойственность сознания и мира, написанная ещё Фрейдом. Баланс мира может быть достигнут только когда две противоположные силы равны. — Пожалуй, я начну следить, что именно ты читаешь, — в голосе послышалась привычная строгость. — Фрейд! Больной сексист, помешанный на мужском достоинстве. — Ну, не скажи, мама, — он только сейчас слез с неё и очень сладко потянулся. — Ты всё воспринимаешь слишком буквально. Зависть к пенису у женщин в раннем возрасте — лишь следствие того, что девочка видит. В то время, когда книжка была написана, мальчиков с рождения любили сильнее. И когда какая-то девочка пытается понять «почему?», в детстве она находит единственное отличие. — Другое дело, на что нам выгодно обращать своё внимание, в большей степени, — вернулся к изначальной теме Джулиан. — На хорошее или плохое. Встречала ли ты хоть одного невинного ягнёнка? А если и встречала, то они такие лишь из собственного малодушия. Из страха сделать что-то, о чём они всю жизнь тайно мечтают. Все хорошие люди, ещё более плохие, хотя бы потому, что не честны перед собой. — Закончил свою мысль тот и вновь умостился рядом, чтобы ближайшие несколько часов проспать самым спокойным сном.