Часть 1

По вечерам в поместье Учиха царила тишина, но для Саске она никогда не была просто отсутствием звуков. Это был шёпот стен, хранящих семейные тайны, шелест листьев деревьев, видевших века былой гордости клана, и едва уловимое гудение его собственной, неусыпной бдительности. Даже сейчас, спустя годы после того, как он перестал искать чьего-либо одобрения, что-то внутри него ощетинивалось при случайном, косом взгляде, брошенном в сторону Сакуры, или когда в тоне кого-то из родственников ему чудился оттенок слишком нарочитой вежливости. Вина лежала не только на клане — он сделал выбор жениться на ней вопреки их воле, в свои двадцать с небольшим, и этот выбор стал одновременно и открытой раной, и дерзким заявлением. Рана почти зажила, но шрам остался. Сакура стала одним из самых уважаемых людей в районе Учиха. Главный врач. Женщина, к которой приходили за исцелением детей, за заботой о родителях, за утешением в тревогах. Она добилась этого сама, шаг за шагом, пока даже самые упрямые старейшины не стали говорить с ней с искренним уважением. Но уважение — это не любовь. Саске знал, что его родители обожают внуков — взгляд Микото смягчался до неузнаваемости, когда она смотрела на Сараду и Дайске. Фугаку превратился в такого дедушку, которого Саске никогда бы не смог себе представить: терпеливого, снисходительного, всегда готового выслушать бесконечные истории Дайске или посмотреть, как Сарада оттачивает новые техники. И всё же… порой Саске чувствовал незримую стену между ними. Отчасти это была и его вина. Он доверял им безопасность своих детей, это правда. Но какая-то часть его все равно проверяла всё дважды — следила за языком тела Сарады после визитов к бабушке и дедушке, подмечала, не становился ли Дайске тише обычного. Это было нерационально. Это был старый рефлекс, не желающий угасать. Итачи, как всегда, замечал всё. Он редко комментировал, но время от времени, когда они оставались наедине, его старший брат ронял с леденящим спокойствием нечто вроде: — Они наши родители, Саске. Они любят твоих детей больше, чем когда-либо умели любить нас. Не растрачивай это попусту. Саске никогда не отвечал, но всегда слушал. В тот вечер косые лучи заходящего солнца золотили двор, когда Саске возвращался из полицейского участка. Он всегда выбирал долгий путь, проходя мимо детской площадки Учиха, прежде чем свернуть к своему дому. Он сразу заметил Дайске — маленький, темноволосый, он сидел на самой нижней перекладине лазалки. Его лицо озарилось, когда он увидел отца. — Папа! — Дайске спрыгнул и подбежал к нему, его крошечные сандалии шлёпали по утоптанной земле. Саске присел, поймал его и легко поднял на руки. — Ты рано, — сказал Саске. — Они злые, — пробормотал Дайске, уткнувшись ему в плечо. — Кенджи сказал, что я слишком медленный, чтобы играть с ними в ниндзя. И что у меня ботинки смешные. Челюсть Саске напряглась. Кенджи был одним из детей его двоюродного брата. Он постарался сохранить ровный тон. — Кенджи неправ. Твои ботинки отличные. И тебе не нужно играть с теми, кто так говорит. — Но… тогда я буду один. Руки Саске крепче обхватили сына. — Ты не один. У тебя есть я. У тебя есть мама. И Сарада. Дайске шмыгнул носом. — …И дядя Итачи. Лёгкая улыбка тронула губы Саске. — И дядя Итачи. Они пошли домой вместе, болтовня Дайске наполняла воздух — о бродячей кошке возле реки, о рисунке, который он нарисовал для мамы, о том, как бабушка Микото пообещала ему его любимые сладкие булочки на завтра. Когда они вошли в дом, Сакура была на кухне, рукава закатаны, волосы немного растрёпаны после работы. Запах мисо-супа наполнял дом. Сарада сидела за столом, делая вид, что читает, но украдкой наблюдая за мамой. Саске опустил Дайске на пол и пошел мыть руки. — Тяжелый день? — спросила Сакура, взглянув на него через плечо. Он слегка покачал головой. — Просто долгий. Она тепло улыбнулась. — Ужин почти готов. Сарада оживилась. — Папа, угадай что — у нас сегодня был спарринг, и я победила Кавано-семпая! Саске нахмурился. — Третьекурсника? Сарада ухмыльнулась. — Ага. Гордость распирала его грудь, но вместе с ней — и нечто более острое. Ей было уже двенадцать — она становилась выше, быстрее, сильнее с каждым днём. И скоро это заметят и другие. Когда она заговорила о каком-то «забавном» мальчике из её класса с растрёпанными жёлтыми волосами, глаза Саске сузились почти незаметно. Сакура поймала этот взгляд и подавила смешок. Позже той ночью, после того как дети уснули, Сакура прислонилась к нему в гостиной, положив голову ему на плечо. — Ты напряжён, — пробормотала она. — Мне не нравится, как быстро всё меняется, — тихо признался он. — Она взрослеет, Саске. Это хорошо. — Это опасно, — возразил он, сильнее сжимая её рукой. Она вздохнула, прижимаясь ближе. — Ты не сможешь защитить их от всего. — Посмотрим, — сказал он, и она почувствовала правду в его словах. Дождь начался внезапно той ночью, густой и тёплый в летнем воздухе. Саске был в полусне, когда услышал, как Сакура встала, тихонько ступая по направлению к ванной. Она отсутствовала дольше обычного. Когда она вернулась, её волосы были влажными вокруг висков, а выражение лица — нечитаемым. Она скользнула обратно под одеяло, но её дыхание не было медленным, ровным ритмом сна. — Что случилось? — спросил он тихо в темноте. Последовала пауза. — Я… думаю, что, возможно, беременна. Саске замер на мгновение, слова оседали в нём, как камни, брошенные в воду. — Ты уверена? — Нет. У меня задержка. И меня мутило. Он нащупал её руку под одеялом. — Ты хочешь этого? Сакура издала тихий, усталый смешок. — Ты спрашиваешь меня об этом сейчас? В полночь? — Да. Она замолчала, словно взвешивая каждое слово на невидимых весах, прежде чем произнести: — Не знаю, Саске. Мы и так выкладываемся по максимуму. А дети… Я боюсь, что Сарада почувствует себя отодвинутой в сторону, замененной кем-то другим. Не хочу, чтобы Дайске усомнился в нашей любви, подумал, что его недостаточно. Рука Саске, словно якорь, еще крепче сжала ее ладонь. — Если такое случится, мы справимся, Сакура. Мы всегда находим выход. Вместе. Следующее утро расцвело, как ни в чем не бывало, заливая все вокруг привычным светом. Сарада вихрем вылетела из своей комнаты, недовольно топая ногами и бубня, что ее школьная юбка стала предательски коротка. Дайске, прильнув к Сакуре, нетерпеливо дергал ее за подол, требуя немедленно оценить его обновленные сандалии. В разгар завтрака, привычно не постучав, возник Итачи. Волосы аккуратно собраны в низкий хвост, полицейская куртка небрежно перекинута через руку. Лицо Дайске мгновенно озарилось восторгом. — Дядя Итачи! — закричал он, бросая недоеденную миску с рисом, и кинулся в объятия любимого дяди. — Доброе утро, маленький разбойник, — улыбнулся Итачи, легко подхватывая его на руки. — Я кое-что тебе принес. Он ловко нырнул рукой в карман куртки и извлек оттуда крошечного резного деревянного ястреба. — Сам смастерил. Саске удивленно приподнял бровь. — С каких пор ты увлекаешься резьбой по дереву? — С тех пор, как моему племяннику понадобилась игрушка, — невозмутимо ответил Итачи, словно этого объяснения было более чем достаточно. Сакура одарила брата теплой улыбкой. Сарада же, скрестив руки на груди, наблюдала за этой сценой со слегка прищуренными, изучающими глазами. Итачи заметил ее настороженность. — Что-то не так, Сарада? Она презрительно фыркнула. — Кенджи и остальные говорят, что я дерусь, как мальчишка. А потом смеются, когда я говорю, что могу их побить. На скулах Саске заиграли желваки. — Назови их имена, — произнес он ровным, угрожающим голосом. — Саске, — мягко предостерегла его Сакура. Итачи опустил Дайске на пол и положил руку на плечо Сарады. — Знаешь, что еще лучше, чем доказывать им, что они неправы? — И что же? — с любопытством спросила она. — Не тратить на них свое время и энергию. Не опускаться до их уровня. Просто игнорировать. Она посмотрела на него с явной долей скепсиса, но острота во взгляде ее немного смягчилась. Тем вечером Саске не находил себе места, нарезая круги по заднему двору. Сарада становилась все резче, острее на язык, все более независимой и гордой. А теперь еще и разговоры о мальчиках, пусть и с упорным заверением, что это «просто дружба». Мысль о том, что кто-то попытается пробить ее броню, вызывала у него нескрываемое беспокойство, особенно в мире, который порой бывает жесток к девочкам, носящим имя Учиха. Сакура обнаружила его там — руки глубоко в карманах, взгляд устремлен в темнеющую полосу деревьев на горизонте. — Ты протопчешь здесь целую тропу, — с легкой усмешкой проговорила она. — Она слишком мала для этого, — пробормотал он в ответ. — Ей двенадцать, Саске. И она — не ты, — мягко возразила Сакура. — Она не несет на себе груз твоих кошмаров. Позволь ей быть немного беспечной. Он повернулся к ней, пытаясь прочесть что-то в ее лице. — Я не могу ее потерять. — И не потеряешь, Саске. Никогда. Тревога беременности схлынула, как утренний туман, через несколько дней — ложная тревога. Сакура, словно освобожденная от тяжкого бремени, сообщила эту новость, одарив его кроткой, облегченной улыбкой. В ответ Саске лишь кивнул, притягивая ее в безмолвное, долгое объятие. Лишь в этот момент он осознал, сколь тяжкое напряжение сковывало его до этого. В одни из выходных они отправились на обед к Фугаку и Микото. Дети, словно стайка юрких воробьев, тут же исчезли в саду, гоняясь за трепещущими стрекозами, а взрослые расположились в комнате с татами. В середине трапезы Саске вновь уловил язвительное шипение Кенджи, высмеивающего Дайске за его «мягкость» и «излишнюю плаксивость». Саске уже рывком поднялся, готовый вмешаться, но Итачи оказался проворнее. Он бесшумно вышел на веранду, опустился на колени, чтобы оказаться на одном уровне с мальчиками, и заговорил голосом, в котором тихая сталь была куда более убедительной, нежели крик. — Дайске добрый, — произнес Итачи. — Быть добрым — труднее, чем быть жестоким. И гораздо ценнее. Запомните это. Кенджи потупил взор, тихо бормоча извинения. Дайске лишь моргал, широко распахнутыми глазами глядя на дядю. Позже, когда они прощались, Дайске робко прижался к руке Итачи. — Ты мой самый любимый. Итачи едва заметно улыбнулся уголками губ. — Только не говори своему отцу. Он у нас ранимый. Саске, услышав это, наградил брата прищуренным взглядом, полным невысказанного, но спорить не стал. Той ночью Саске лежал в постели рядом с Сакурой; дом погрузился в тишину, нарушаемую лишь отдаленным гулом летних цикад. Его семья не была идеальной, словно сошедшей с глянцевой картинки. Его дети неизбежно будут получать свои душевные раны, спотыкаться и падать, учиться на горьких уроках жизни — как бы отчаянно Саске ни хотел их оградить от всего этого. Но они были его. Его кровь и плоть. И он будет сражаться каждый день, неустанно, отчаянно, за то, чтобы их мир оставался надежным коконом — теплым, безопасным и целостным. Рука Сакуры неслышно нашла его руку в темноте. — Ты хороший отец, — прошептала она, словно мотылек, летящий на свет. Он не ответил. Но слова и не требовались.