.

Пальцы ног в новеньких, купленных буквально пару недель назад кроссовках потеют жутко. Эмма всё равно продолжает упираться ступнями сквозь толстую подошву в самый пол, желая превратиться в каменную статую. Эмме чётко кажется, будто её горло обвивают чьи-то холодные пальцы. Пальцы Сэма. Будто подушечки пальцев с проступающими индивидуальными линиями и отпечатками крепко надавливают на сонную артерию, вынуждая ещё крепче упереться в пол. Вот только Сэма здесь нет. Уже нет. Как и никого, кроме самой Эммы. В желудке настоящий вихрь бушует — предвестник всех бед и следов рвоты на ободке унитаза или кафеле в ванной. Запачкать линолеум в кабинете сценического искусства не очень-то и охота, но выбирать не приходится. Мейер и этого не выбирала. С трудом сглотнув запечатавший горло, подобно пробке от какого-нибудь совсем недешёвого пойла, ком, Эмма продолжает молча и неотрывно вглядываться куда-то вперёд. Испепелять стену одним только взглядом. Часто моргать, благо, не приходится — слёзы давно застыли в иссохших глазах, словно прозрачный гель-лак в ультрафиолетовой лампе. «Ты готова на всё, чтобы понравиться другим! Ты не герой!» Кажется, будто где-то меж рёбер, вместе с невыпущенным наружу вздохом, его слова застревают. Распространяются эхом по всему телу. Раздаются в голове, в желудке и даже под кожей. Бурлят в кровеносных сосудах. Буквально закипают. Хочется упасть на колени и громко рыдать. Хочется размазывать слёзы по раскрасневшемуся лицу и волосы рвать. Но Эмма умная девочка: знает, что слезами горю не поможешь. Да тут ничего уже не поможет. Мейер кажется, будто она — последняя спичка в коробке, которую подожгли и тут же потушили. И выбросили. Мейер кажется, будто из груди кусок сердца вырвали. Наживую и без наркоза. Мейер кажется, будто она — не она. Собственная кожа ощущается чем-то чужеродным, словно неподходящего размера костюм из спандекса, в котором тело жутко зудит. Пальцы липкие и совсем не способны согнуться, хотя ноги, наоборот, подкашиваются, словно заледенелые и вот-вот готовые сломаться. Крепко зажмуриваясь, Эмма пытается прогнать всё это мельтешащее дерьмо перед глазами. Избавиться от ощущения его глаз напротив своих. От его дыхания на губах. От кудрей, что столь приятно касались запястий и ладоней, путались в фалангах пальцев. От прикосновений, которые не обжигали — ощущались подобно вязаным носкам в Рождество и какао с зефирками у камина. Вот только не избавиться от этого. Не избавиться уже никогда.