Прикосновение

Касание легкое, кожа о кожу. Почти мимолетное. Незнакомое тело излучает тепло как раскаленный камень. Краем глаза ловлю белобрысую голову и белую футболку, облегающую светлое плечо. А ниже — темные нити татуировок, сползающих вдоль руки, как чернильные капли по мокрому стеклу.  Ощущение, что рядом со мной сидит печь. Жар волнами накатывает на правый бок, и кажется, будто волоски на руке тянутся к нему сами. Только не смотри. Вдох. Выдох. Он двигается, вытягивая ноги, и сиденье скрипит под его весом. Взгляд сам цепляется за новые детали: свежая татуировка на колене, темные линии уходят под шорты, едва заметный воротник узоров у шеи. Дергаю ремень безопасности, но пряжка застревает, металл звенит в тишине. Нелепо копошась, чувствую, как его торс поворачивается, и он наклоняется, не говоря ни слова. Его пальцы теплые, с шершавыми подушечками скользят по ремню и щелчок раздается почти мгновенно. Быстро и так близко.. Я сжимаю колени и слышу собственный голос, тонкий, как писк мыши: — Спасибо… Автобус дергается с места, и меня вжимает в сиденье. Наушники. Где же наушники? Сумка как черная дыра, поглощающая руки. Пока роюсь в ней, мир сужается до тактильных ощущений: шершавая ткань, острый угол ключей, холодный корпус телефона. Вот они. Но прежде чем вставить их в уши, ловлю в зеркале заднего вида отражение соседа. Черные очки, наполовину скрывающие лицо. Рот — прямая линия. Водитель давит на газ, и автобус рычит, вливаясь в поток машин. Музыка. Нужна музыка. Любая. Лишь бы заглушить стук крови в висках. Втыкаю наушники, жму play и в тот же момент втягиваю носом воздух.   Цитрус. Это лимон и перец. Резкий, пряный, обжигающий запах. Он врывается в ноздри, щиплет слизистую. Я давлюсь кашлем, и татуированный сосед оборачивается. Его бровь ползет вверх, будто спрашивает: «Ты вообще дышать умеешь?» Автобус летит вперед и я уже не понимаю, то ли это запах его духов, то ли мне просто отчаянно хочется, чтобы пахло морем. Далеким, невозможным, как этот миг между нами.  Бас бьет по ребрам, гитара визжит, будто тормоза перед стоп-линией. Громче. Еще громче. Чтобы заглушить стук сердца. Чтобы не слышать, как он дышит в полуметре от меня, как его кольца стучат по пластику подлокотника в такт музыке, которой он не слышит. Автобус резко поворачивает на последнем круге перед станцией. Двадцать пять минут этого пекла. Он вскакивает с места, когда двери с шипением открываются. Но не уходит. Задерживается. Держит дверь. Пальцы скользят по пластику, ноги не слушаются, будто налитые свинцом. Все мое тело кричит одним сплошным мышечным спазмом. Он ждет. Черные очки теперь отражают меня: раскрасневшуюся, с заплетающимися ногами. Наконец вываливаюсь на улицу. Ноги не мои, ступни шлепают по брусчатке, как плохо приклеенные подошвы. За спиной слышу его шаги: тяжелые, размеренные. Не догоняет. Не отстает. Просто движется за мной, как тень. Спускаюсь по ступеням, цепляясь взглядом за трещины в плитке. Его отражение в стеклянных дверях станции: черные очки, руки по швам, чуть развернутые плечи. Он смотрит. Точно смотрит. Потом происходит обыкновенное чудо: утренний поток людей вдруг забурил между нами. Кто-то толкает меня в бок сумкой, кто-то спешит вперед и когда я оборачиваюсь в последний раз, его уже нет.   Белая футболка растворяется в толпе.   Только внизу, когда эскалатор проглатывает меня с головой, понимаю: все это время сжимала в кулаке наушники, будто они могли стать якорем в этом странном утре. А этот чертовски невозможный запах моря все еще кружит в ноздрях, хотя до побережья сотни миль. Позже, уже в вагоне, попытаюсь вспомнить его лицо и поймаю себя на том, что помню только родинку у себя на коленке и то, как его татуировки контрастировали с белой футболкой. Ощущаю себя совсем как в плохом романе. Плохом и незабываемом одновременно.