Ранки

— Не рычи на меня, — тихо шепчет домовладелец, обрабатывая чужие раны, которые все кровоточат кровью яркой, пёстрой. Если зарезать новорождённого котёнка, то цвет будет идентичным. Чистым, невинным. Но это не тушка маленького животного, а простые человеческие губы, где торчат и виднеются то ли нити, то ли леска, что остались после того, как их пытались отодрать. Смотрит на них мужчина. Не знает, что делать. Но потянул за них, пытаясь до конца вырвать, пока в его хватке начало биться чужое тело. — Успокойся! — сам гаркнул на юношу, держа крепко и сильно, пытаясь успокоить, — у тебя остались нити. Надо убрать, — пытается объясниться, глядя в наполоханные очи. А глазёнки то такие кошачьи. Большие, с длинными и густыми ресничками и зрачками тёмными, что смотрят словно в душу. Но стараются успокоиться, усмириться и со вздохом приняли спокойное положение, наглядая за тем, как из его рта достают остатки. — Рот дырявый… — тихая и неуклюжая шутка, которая не должна была звучать и происходить. И на него уставились эти два охмурённых глаза, которые выглядят уже недовольно из-за бровей, сложившихся домиком от неясности слов. — Vyt ,jkmyj? f ns cvttimcz.. (мне больно, а ты смеёшься..), — вяло шепчет, тяжело дыша, как бык, пытаясь свыкнуться с остротой от своих увечий. И продолжают ему обрабатывать раны спиртом, подувая на них. А иностранец дёрнулся от неприятного запаха изо рта. Как ссанина воняет. Хотел бы съязвить, но осознает, что не в его положении. Его лечат, пытаются помочь, а он обращает только на вонь изо рта, хотя у самого, скорее всего, не лучше. И почему его волнует только запах? Почему не волнует то, что не чувствует этот страх, который пробивает полностью всё тело, что чувствуешь каждое действие в своём организме. Как бурлит кислота в желудке, бьётся сердце, лёгкие сжимаются и разжимаются, да и чувствуешь, как эти мокрые, слизкие кости шевелятся, двигаются. Отвратительно. Но сейчас нет этого ощущения, а только чувство покоя слабого. До этого было страшно до безумия, как загнанное животное. Приезд в другую страну; обжигающее солнце и врач, завязавший на живую рот, и бег, неясно куда. Гости странные. Виды, как кого-то сжирают, поедают одного за другим; как кого-то сжигают. Но сам не помнит, как оказался на пороге этого дома, захлёбываясь в своих слезах, расцарапывая всю свою кожу ногтями. А потом кладовая, где отрывал и раскрывал сам себе рот, блюя от боли и бьясь потом об каждую полку, падая в блевотину свою. Морду в раковину; сидит на стуле… Рвут до конца швы, обрабатывают, ухаживают. И это лицо славянское со своими постоянными и вечными речами, которые никак не доходят, но мужчина всё равно продолжает полаболить. Как окончился сеанс медицины, то домовладелец с шуткой и теплотой зыркнул на иностранца, убирая ватку и дёргая рукой за серьгу. — Пидорас? — с усмешкой спрашивает, глядя на облапошанное лицо, — или казак? И видит улыбку на лице чужом наконец-то, а головешка кивает довольная. То ли от того, что понял фразу, а то ли от казачества. — Кх… Казак.