Часть 8

      Между тем Теодор Грей не мог выбросить из головы блондинку, встреченную в салоне «Эсклава». В ее спокойной власти, в загадочном взгляде серо-зеленых глаз было нечто цепляющее, магнетическое, чему он не мог и не хотел сопротивляться. И ее имя… Елена… Грей смаковал его на языке, находя в нем странную, давно забытую музыку. Взяв телефон, он набрал номер Уэлча, главы службы безопасности семьи Грей, и запросил досье на Елену Гильберт.              Вскоре вся доступная информация лежала перед ним. Как выяснилось, миссис Линкольн (Гилберт была ее девичьей фамилией) была в разводе, бездетна и владела сетью элитных салонов красоты. Сведения о ее детстве и юности были скудными и отрывочными, но все факты намекали, что за ее безупречным фасадом скрывалась жизнь, полная трудностей и, возможно, трагедий.              Теодор был заинтригован и очарован. Заказав букет из белых орхидей, он в один из пасмурных осенних дней снова направился в «Эсклаву».              — Мистер Грей, — Елена была искренне удивлена его визитом. Ее взгляд скользнул по безупречному костюму и цветам в его руках. — Чем обязана?              — Миссис Линкольн, вы не даете мне покоя, — с обаятельной наглостью заявил Теодор. — Вы не похожи ни на кого из моего окружения. И… может, сходим куда-нибудь сегодня вечером?              Он протянул ей букет. Елена на мгновение растерялась. Ей давно никто не дарил цветов просто так, без повода и скрытых мотивов. Она посмотрела на Теодора — вылитая копия Кристиана в молодости, но с более мягким, открытым взглядом.              — Мужчины семьи Грей всегда знали, как очаровывать женщин, — на ее губах дрогнула улыбка. — Хорошо, давайте сходим куда-нибудь.              Место выбирала Елена. Она привела его в роскошный, но уютный ресторан с видом на залив — тот самый, где она много лет назад бывала с его отцом. Их беседа текла легко и непринужденно. Тео, будучи блестяще образованным и начитанным, обсуждал с ней политику, экономику, живопись. Елена, которую он уже мысленно называл Леной, имела острый, независимый ум, умела мягко, но уверенно отстаивать свою точку зрения и, что важнее, — слушать. Теодор был окончательно очарован.              — Значит, ты счастлив, помогаешь людям через свои технологии, у тебя есть сестра… А в личной жизни одна модель сменяла другую, — Елена отпила вина, глядя на него поверх бокала. — Сейчас ты один.              — Все так… Ты очень наблюдательна. Теперь моя очередь, — Тео откинулся на спинку стула. — Ты — таинственная, властная. Ты равна любому мужчине и никому не позволяешь поставить себя на колени. Но при этом ты пережила что-то… очень тяжелое. Тебе сложно доверять людям.              Елена потеряла дар речи. Они виделись лишь во второй раз, а этот молодой человек дал настолько точную и безжалостную оценку ее личности. Она молча отпила вина, скрывая дрожь в руке.              После ужина Тео проводил ее до дома. У подъезда ее таунхауса он мягко поправил прядь ее волос и, не сопротивляясь порыву, нежно поцеловал ее в губы. Поцелуй был коротким, но полным невысказанных обещаний.              Войдя в свой пентхаус, Елена ощутила полный эмоциональный раздрай. Теодор Грей за несколько часов перевернул ее привычный, выстроенный с таким трудом мир. Он был честным, прямым, в его глазах горел живой огонь, а тот нежный поцелуй… Даже Кристиан в свое время не решался на такую спонтанную нежность.              Хотела ли она большего с этим юным Греем? Она не знала. Ее прошлое, ее настоящее — все кричало, что это безумие. Но та часть ее, что оставалась романтичной и жаждала простого человеческого тепла, отчаянно хотела рискнуть.              За долгие годы жизни в роли непоколебимой домины она напрочь забыла, что такое «ванильные» отношения. Пришло время вспомнить. И помогли бы ей в этом Гугл, ромкомы двухтысячных и бутылка охлажденного совиньон-блана.              Фиби поправила складки своего белого платья и египетские украшения. В редакции «Сплетника» была в разгаре хэллоуинская вечеринка. Она нарядилась Клеопатрой. Коллеги щеголяли в костюмах супергероев и монстров, но ее образ выделялся утонченной, почти античной красотой.              Выпив тыквенного латте, она прислонилась к стене, наблюдая за танцующими.              — Интересный выбор наряда, — шепот Виталия обжег ее ухо. Фиби вздрогнула, чувствуя, как сердце пускается в галоп. Он не звонил и не писал все эти дни, и вот появился так внезапно.              — Вы — самая красивая Клеопатра, которую я видел, — Виталий улыбнулся, и в его глазах плескалось неподдельное восхищение. Фиби бегло окинула его взглядом: темные брюки, пиджак в стиле «битлз», круглые очки.              — А вы… Джон Леннон, эпоха битломании, — уловила суть Фиби.              — Господи, наконец-то кто-то понял! Все остальные приняли меня за Индиану Джонса, — с шутливым поклоном ответил Виталий.              Зазвучала задорная, ритмичная музыка. Фиби и Виталий вышли на танцпол и начали двигаться в такт. Кречетов танцевал с естественной, почти животной грацией, и Фиби, подхватив его настроение, парила рядом. Она откинула голову и засмеялась, а Виталий снова, как в тот дождливый вечер, пил ее жизнерадостность, ее безудержную энергию.              После танца они нашли пустой переговорный кабинет. Виталий достал откуда-то бутылку дорогого шампанского. Они пили прямо из горлышка, смеялись над глупостями и говорили обо всем на свете. Так легко и свободно Кречетову не было давно, возможно, никогда. Он держал ее руку, любовался искорками в ее карих глазах и буквально напитывался теплом и юностью, что исходили от этой девушки.              — Я давно так не смеялся. Ты — чудо, — Виталий придвинулся ближе и обнял ее за плечи. Фиби прислушалась к своим ощущениям. Было уютно, тепло и спокойно. Почти по-родственному.              — Ты второй ребенок в семье? — спросил Кречетов, притягивая ее к себе.              — Да. Тео старший, я младшая… Обожаю его и всю свою семью. Я выросла в любви и научилась отстаивать себя. А ты? Каким было твое детство? — спросила Фиби.              Кречетов на мгновение закрыл глаза. Старая боль, острая и глубокая, кольнула его. Она не поймет. Еще рано.              — У меня… фактически не было детства, — тихо и с неожиданной горечью произнес он. — Это все, что тебе пока нужно знать.              — Извини, — Фиби потупилась, чувствуя, что задела что-то больное.              Они помолчали. Затем Фиби, движимая порывом, обняла его и прижалась щекой к его груди.              — Ты… сирота? — осторожно спросила она.              — Да. Есть младшая сестра, но мы… не общаемся, — его голос дрогнул. — Она меня ненавидит.              — Чушь! Я уверена, она тебя любит. Просто между вами произошла размолвка, и со временем все наладится, — с непоколебимым оптимизмом заявила Фиби.              Виталий нежно коснулся губами ее виска. Она так отчаянно верила в светлое, в хорошее, в людей. Если бы она знала правду, всего правду, она бы сбежала от него без оглядки. В этом он не сомневался.              Спустя несколько дней после вечеринки они встретились в Центральном парке. Кречетов пригласил ее на пикник. Девушке льстило его внимание. Она все еще не была уверена, что их странная дружба перерастет во что-то большее, но ей нравился этот закрытый, таинственный мужчина. Он не форсировал события, а словно наслаждался ее обществом, ее теплотой и открытостью.              Они устроились под раскидистым дубом, и, любуясь золотым листопадом, наслаждались тишиной субботнего дня. Фиби рассказывала о своем детстве, а он — отрывочные, безличные истории о своем. Выяснилось, что его и сестру до семнадцати лет воспитывал дядя — человек строгий, но заботливый. А вот что было после семнадцати, Виталий упорно умалчивал.              — А что ты делала в семнадцать? — спросил бизнесмен, отпивая кофе из термоса.              — Лазила по деревьям, разбивала коленки, разбивала сердца мальчишкам, делала первые шаги в фотографии. Первый фотоаппарат мне подарил Хосе Родригес, друг мамы. Я снимала все подряд: родных, природу, улицы Сиэтла… Не представляю, как могу жить без свободы и без камеры в руках, — Фиби откусила от бутерброда с джемом.              — А почему ты работаешь на Вайнштейна? Ты же можешь больше, — слегка подначил ее Кречетов. — Своя студия, независимые проекты…              — Надо же с чего-то начинать. Харви — добрый, веселый, он многому меня научил. И коллектив отличный. Не ревнуй, — Фиби с ухмылкой щелкнула его по носу. Затем, словно сорвавшись с места, она вскочила и бросилась бежать прочь, смеясь ему в лицо.              Виталий мгновенно вскочил на ноги и ринулся за ней. Через несколько секунд он настиг ее, мягко прижав к стволу старого клена. Их взгляды встретились — ее карие глаза сияли озорством и возбуждением, его серые — непроницаемой нежностью. Он поправил сбившиеся волосы на ее щеке и медленно, давая ей время отстраниться, наклонился. Фиби обвила его шею руками и сама встретила его губы. Поцелуй был легким, нежным, пробным. Виталий ответил страстно, но сдержанно, его руки плотнее прижали ее к себе, а язык осторожно коснулся ее губ, прося разрешения войти.              — Виталий? — раздался позади них приятный женский голос с легким польским акцентом.              Они резко оторвались друг от друга. Фиби, запыхавшаяся и с раскрасневшимися щеками, увидела высокую элегантную женщину в плаще цвета беж. Ее лицо было удивленным, а в глазах мелькнула тень какого-то сложного чувства.              Виталий отступил на шаг, и его лицо на мгновение стало каменной маской, прежде чем на нем появилась вежливая, натянутая улыбка.       — Ида. Как неожиданно.