you can call me evil

      — Ради чего всё это?       Звук удара пластиковой маски эхом отскакивает от стен помещения. Сугуру сбрасывает маску, избавляясь как от безделушки, и приближается к Ирис неспешным шагом. В последнее время напряжение между ними только нарастает. Сугуру закрывал глаза на чужие выходки, оправдывал её, но стало слишком поздно — он больше не будет так добродушен. У него не бесконечное терпение, а она — она перешла все границы, превысив полномочия рядового солдата. Любой другой подчинённый, оказавшийся на её месте, уже давно бы умер. Сугуру не раз раздавался вопросом: почему из всех людей именно она цепляет его взгляд. Наверное, он сошёл с ума, раз позволил какой-то девчонке охмурить себя.       Этой вопиющей вседозволенности должен прийти конец. Сугуру обязан поставить её на место, как и подобает офицеру.       Довольно.       Сугуру отшвырнул её к стене — Ирис пытается встать на ноги, но ей удаётся лишь приподняться на локтях. Волна адреналина раздирает грудь, в лёгких не воздух — взрывчатка, готовая чуть что взорваться.       Ирис кажется, что ещё немного — и она отключится. Сугуру бьёт наотмашь, прямиком по цели. У неё не было и шанса перед ним. Но она всё равно полезла в самое пекло.       Сугуру заслоняет путь к лифту, нависая высокой тенью. Он продолжает говорить:       — Я видел записи, — опускается на уровень глаз, сдирая чужую маску. — Ты и игрок 246 работали в одном и том же месте, — Ирис поднимает резкий взгляд — Сугуру видит, как темнеет васильковый цвет — такой насыщенный, словно плотные грозовые тучи. Конечно, она не будет ему рада. Его рука скользит по подбородку, забираясь выше — большой палец ложится на нижнюю губу, мягко давит. Сугуру выдерживает паузу, позволяет ей прочувствовать момент, прежде чем спуститься ниже и сдавить чужое горло. Достаточно, чтобы она поняла: любое слово, брошенное невпопад, может обернуться для Ирис плохо. — Ты в него влюбилась или типо того?       — А вы ревнуете или типо того? — Ирис облизывает губы, они уже успели пересохнуть — и Сугуру моментально ловит этот жест. — Я не ваша подружка, господин. Я не обязана отчитываться перед вами в личных делах. И вам, — она переходит на полушёпот, — совершенно не стоит совать свой любопытный нос куда не надо.       — Так значит, что-то было? — Сугуру не замечает, как меняется его голос — он опускается ниже, внезапно приобретая нотки металла, которые появляются лишь тогда, когда Сугуру реально зол. Сугуру не тот человек, что в порыве эмоций будет метать и рвать: скидывать бумаги со стола, переворачивать стол и весь кабинет за одно, как это показывается в фильмах.       Ох, нет. Он гораздо выше этого.       Спокойный Сугуру страшнее разъярённого — потому что чужая ярость предсказуемая; ты знаешь, что последует дальше и готовишься уже заранее, ощущая некое преимущество, что-то вроде власти. Холодная ярость, присущая таким страшным людям, как Сугуру Гето, делает Ирис совершенно глупой, беззащитной. До сих пор не было известно, почему он так старательно покрывает её. Они друг другу незнакомцы, не родственники и уж тем более не друзья; он и она — командующий и подчинённая. Ирис такая же как и другая сотня розовых солдатов — в стенах игры у неё даже нет права на имя, только безликий номер. Номер одиннадцать.       Как бы не хотелось признавать: теперь страшно по-настоящему.       Сугуру накричит, прогонит или, быть может, сделает контрольный выстрел в лоб, поступив с ней так, как она поступала с ещё живыми игроками? Что он сделает? Как решит наказать? Голова Ирис взрывается от всевозможных вариантов. Она наступала змее на хвост, игнорируя её шипение. Она не подчинялась его приказам, ослушиваясь не в первый и не во второй раз. Она пригрозила ему, подставив дуло к виску, заставила отвести в комнату начальника, чтобы получить доступ к архиву. Она нагрубила, не думая над ответом дважды — ей просто хотелось съязвить. В конце концов, она пыталась убить его!       (Впрочем, как и он её, но не суть важно)       — Хорошо.       Ирис вздрагивает, когда слышит острый металлический звук — из задних карманов брюк Сугуру вынимает нож, маленькую складную версию. Она сжимается от страха, завидев острие рядом с лицом.       — Ты сделаешь так, как я скажу. Договорились? — мягко объясняет он, даже улыбается, пытаясь казаться более дружелюбным, но эта улыбка больше похожа на оскал — не у всех есть такой талант: угрожать со столь спокойным выражением лица, словно он говорит о погоде, а не том, что собирается чуть что зарезать.       Сугуру знал, что рано или поздно это произойдёт: либо она слетит с катушек, обнаглев в край, либо он потеряет голову и за одно свой драгоценный сон. Покой ему теперь только снится. С Ирис не соскучишься.       С виду тихая и послушная, почти прилежная, но на деле — хитрая и коварная.       Женщины… они всегда были такими жестокими? Или Сугуру попалась особенно строптивая?       — Я не прощаю тебя, но даю возможность искупить вину. Ты ведь меня так расстроила, Ирис-тян. Тебе не следовало так поступать. Ещё не поздно, чтобы извиниться. Просто слушай, что я тебе скажу… — последние слова он произносит шепотом, наклоняясь так, чтобы его дыхание щекотало шею. Ирис пробирает до мурашек — от его хриплого голоса, от этой откровенной близости, где она чувствует, как запах терпкого одеколона проникает в лёгкие. Сугуру пахнет приятно — он пахнет чем-то дорогим, какой-то необыкновенной смесью благовоний, которые сочетают в себе как алкогольные нотки — те самые, которые кружат голову и расслабляют мысли — так и чем-то специфичным, что принадлежит только ему. Сугуру всегда опрятно выглядит, даже в этой чёрной рабочей форме с квадратной маской на лице. Чтобы попасть на должность офицера ему наверняка пришлось через многое пройти: должно быть, его тренировки были особенно изнуряющими, раз он так легко поднял Ирис.       Странное тепло, чья природа отнюдь не реакция на страх, вдруг опаляет её щеки. Мысли начинают уходить ну вообще в другую сторону, гораздо менее невинную, чем ей хотелось бы. Ирис необходимо собраться, она не может так опозориться перед ним. Это побочный эффект от драки — он так сильно приложил её, что теперь ей мерещится всякое нелепое.       Да, верно. Она ведь не может испытывать симпатию к своему психопатичному начальнику?       — Чего вы хотите? — Спустя недолгую паузу Ирис наконец находит силы на ответ. Её голос пронизан дрожью — то ли от нервозности, то ли от того, в чём стыдно признаться вслух. Она не может знать, что он скажет дальше, но тело реагирует так, словно Ирис уже догадывается, к чему всё придёт.       — Ничего сверхъестественного, — произносит он, усаживаясь на дорогой оранжевый диван в центре комнаты. Ирис слышит в его голосе улыбку. Сугуру разводит ноги, его плечи расслабляются — всё напряжение как будто растворяется, уступая нехарактерному покою. Взгляд Ирис возвращается к ножу — Сугуру положил его рядом с собой, он никуда не убирал лезвие.       А потом Сугуру говорит то, от чего сердце Ирис холодеет:       — Раздевайся.       Что?       Оскал Сугуру становится шире, когда он замечает её взгляд, полный растерянности и смятения. Бедняжка, она не расслышала его.       — У тебя что-то со слухом? Я же сказал: снимай с себя форму. Я хочу посмотреть на тебя, — в этот раз голос Сугуру звучит не так мягко, как в первый. Он не просит — он диктует. — Это приказ, номер одиннадцать. Выполняй.       Ирис гулко сглатывает, чувствуя, как стучит кровь в ушах. Она поднимается на ноги — тело будто перестаёт ей принадлежать — и неуверенно тянет за застёжку. Молния костюма расходится с мягким шуршащим звуком. Ирис и не знала, что здесь, оказывается, настолько тихо, когда никто не говорит. Шумоподавление? Даже музыки как будто нет, хотя ещё тогда, в лифте, она могла слышать чьё-то ненавязчивое пение.       — Меня смущают камеры, господин, — вдруг вспоминает Ирис. Наверняка они должны быть здесь. Она останавливается на полпути — рука так и замирает, не решаясь спуститься ниже.       — Не волнуйся об этом, их тут нет, — отвечает он, подходя к барной стойке и наливая себе выпивку. Ирис могла бы попробовать напасть со спины, но он и она и так прекрасно понимают, что Ирис не в том положении, где у неё была бы хоть капля преимущества. — Доступ в это помещение имеют только два человека: начальник и я. Комната архива снабжена камерами, а эта — нет.       Сугуру делает глоток, опрокидывая рюмку с виски — горло обжигает алкоголь, но он не морщится, уже привык. Он научился наслаждаться тем, что причиняет боль.       Взгляд Ирис на долю секунды задерживается на янтарной жидкости, прежде чем она заставляет себя отвести глаза. Он так небрежно пьёт, думает она.       Сугуру замечает, как быстро она прячет взгляд, и уголок его рта дёргается в намёке на улыбку.       — Хочешь? — усмехается, тянет стакан в чужую сторону, но в последний момент отводит руку, опускаясь на диван. Дорогая кожа прогибается с тихим скрипом под весом чужого тела. — Попробуй и ты тоже. Я же вижу, что ты меня боишься. И это меня тоже очень расстраивает, знаешь ли… — он вздыхает, но Ирис не верит ни слову — Сугуру манипулирует, ему вовсе не жаль. В его показной грусти нет ни капли истины. Такие, как он, не знают настоящей печали. В их сердцах лишь ледяная пустота. — Я, между прочим, свою работу люблю. Мне она нравится. — Ирис поражает, как легко он меняет тон.       Резкий прилив смелости — или отчаяния — заставляет её снова поднять глаза.       — Удалите данные об игроке 246, пожалуйста. Я вас прошу. — Ирис поджимает губы, пальцы грубо впиваются в ладони — она больше не контролирует себя, всё уходит на то, чтобы заглушить этот назойливый гул в груди. Комната сужается до размеров клетки — под этим душным костюмом ей становится невыносимо жарко — воздуха катастрофически перестаёт хватать.       Ирис кожей ощущает, как его липкий змеиный взгляд ползёт по её щекам. Она горит: как внутри, так и снаружи.       Она должна убедить его, даже если это её последний шанс. Сугуру поднимает бровь.       — Ты опять за своё? — Сугуру произносит это так, словно отказывает ребёнку в покупке дорогой игрушки. Он собирается отчитать Ирис, но его резко осеняет: а что, если он силой вынудит её остаться с ним?       Ведь поразмыслив, Сугуру прекрасно понимает, что Ирис ни за что не согласится остаться с ним на доброй воле. Ему нужно придумать особую причину, которая не оставит ей возможность выбора: либо он, либо ничего. И у него, к счастью, уже имеется блестящая идея.       — Хотя… если игрок 246 тебе так дорог, я думаю, что смогу с этим что-то сделать. Кто, если не я? Начальство должно заботиться о своих подчинённых, — произносит это таким лёгким и беззаботным тоном, что у Ирис холодеют внутренности.       Неужели он правда ей поможет? Или это очередная уловка?       Ирис старается мысленно успокоить себя, но это довольно сложно. Мысли всё равно уходят в тревожное русло. Она не чувствует себя в безопасности, когда он смотрит на неё вот так: с хищным, почти ленивым интересом, словно он — кот, подцепивший мышку за короткий хвост.       Сугуру похож на демона.       Очень красивого демона.       — Но с одним условием. — Глаза Сугуру сужаются до добрых щёлочек — весьма обманчивое впечатление, если не узнать его поближе. Все люди кажутся добрыми, пока не познакомишься поближе — некоторые в своём притворстве умеют чересчур хорошие актёры. Маска срастается так крепко, что становится уже частью чужого лица. Он поднимает руку, показывая один палец, единицу. Ирис застывает на месте, внимательно следя за ним. — Вся информация об игроке 246 будет уничтожена, я позабочусь об этом — даю своё слово, но ты должна отдать кое-что взамен. Услуга за услугу. Мне кажется, это будет справедливо для нас обоих. Ты ведь даже не представляешь, как я для тебя стараюсь, Ирис-тян. С твоей стороны было бы очень некрасиво оставить меня без компенсации. А я, в конце концов, человек неприхотливый. Я не буду просить тебя о многом…       — Подойди ко мне, — мягко произносит он. Ирис, несмотря на то, что все инстинкты кричат об его опасности, делает шаг вперёд, а потом ещё, и ещё один... пока не встаёт почти вплотную.       — Что за условие такое? — говорит она, стараясь смотреть ему в лицо, а не на то, как широко разведены чужие ноги. Ирис расстегнула костюм примерно до бюстгальтера, но если она потянет ниже, то он увидит выглядывающее кружево белья.       — Останься со мной, проведи со мной ночь, номер одиннадцать. Игрок 246 будет свободен, о нём никто не вспомнит, кроме нас двоих, а ты — получишь гарантию, что его жизнь никто не тронет. Обещаю, я прикажу его отпустить, — спокойно объясняет Сугуру, акцентируя внимание на том, как взволнованно разлепляются чужие губы. Ирис смятена. Он говорит слишком сладкие вещи, должен быть подвох, размышляет она. Не может же всё быть так просто.       В её жизни не бывает простых путей.       Ирис до сих пор не верится: почему она вдруг ему так интересна. А что, собственно, она такого сделала? Чем так зацепила?       — А разве это выгодно? В этом соглашении мало выгоды для вас. — На взгляд Ирис, одна ночь почти ничего не значит, не по сравнению с тем, что стоит на кону. Одним шрамом больше или меньше — разве разница столь велика? Но если таково его желание, и он правда серьёзен, то ей придётся согласиться. Это крайняя мера. Ради игрока 246, ради его больной дочери, страдающей онкологией, и ради себя.       Она делает это для себя.       Всегда.       Ирис стала солдатом ради денег, её привела сюда возможность зарабатывать, ведь они — Ирис понятия не имеет, кто стоит во главе системы — платят безумно хорошо. На эти деньги она может прожить ещё на пару лет, не думая о том, где бы подзаработать. И телом больше не придётся торговать. Сказка наяву, а не работа мечты.       В Корее деньги зарабатываются только так: тяжёлым, непосильным трудом. Если ты достаточна красива, можешь продавать лицо, раздвинув ноги в элитном клубе Сеула, или повиснуть на шее папика, пока он не найдёт тебе замену или, что ещё лучше, не спалится перед женой. А если нет, и ты попала в категорию девочек, которым не повезло с внешностью, довольствуйся тем, что имеешь.       Ведь в некоторых заведениях мужчинам даже не нужно видеть твоё лицо. Главное задницу побольше, ротик пошире да губки попухлее, смазку в нужных местах и покорный нрав. Не смей показывать зубы, достоинство здесь тебе не пригодится. Постарайся удовлетворить своего клиента. От этого зависит репутация дома.       Дом не будет платить за скверный характер. В первую очередь они покупают тело, набор мяса, а не женщину.       На фабричном производстве кукол никому не будет дела до тебя.       …даже если ты будешь истошно кричать, писать заявления об изнасиловании и обращаться в органы. Полиция не занимается подобными делами.       Людское равнодушие подобно огню. И то, огонь рано или поздно тухнет, угасая навсегда. От запаха палёной плоти так просто не избавишься. В переломный момент прохожие пройдут мимо и даже не удостоят взгляда, посчитав тебя очередной шлюхой, жизнь которой выбросила «бедняжку» на обочину.        А нечего было ноги раздвигать.       Поэтому Ирис была готова на всё — даже на то, чтобы отбросить человечность, стать убийцей, преступницей. За стенами игры у неё не осталось близких. Так называемая семья отреклась от Ирис, как только просочились слухи об её работе. Ирис даже не хочет вспоминать — проще похоронить.       Заживо.       Всё равно матушка бы никогда не приняла её такой. Не в этой жизни. А отец… ему просто нет дела до своей дочери. Ирис нечего рассказать о нём.       Да и зачем? Когда есть другие мужчины, не способные на любовь, но способные на деньги.       Лучше несчастье в достатке, чем объедки в нищете.       И если Сугуру солжёт, то она не знает, что с ним сделает.       — Разве выгода всегда должна быть материальной? — Сугуру меняет ногу, закидывая левую на правую, поправляет челку, вдруг упавшую на глаза. Его слова пронизаны хищной хрипотцой, голос фальшиво задумчивый. — Не всё в этом мире измеряется деньгами или властью, — говорит таким тоном, словно объясняет глупому ребёнку, — я даю тебе возможность: вопрос лишь в том, готова ли ты ей воспользоваться? — Сугуру наклоняется вперёд, смотря на Ирис снизу вверх, лениво щурится от света ламп на потолке, подпирая острый подбородок. Будто наевшийся сметаны кот, обласканный лучами солнца.                 Совершенно беззаботный и ленивый.       Кто бы знал, сколько терпения набралась Ирис, чтобы в тот момент не ударить Сугуру по лицу. Её переполняет ярость, обида за всю несправедливость мира, этот яд проникает в вены, наделяя её плоть почти разрушительной силой. Она даже слышит хруст костей — или это всего лишь её проекция? — когда он расплывается в ухмылке, толкая языком в щеку изнутри.       Забавляется.       Он забавляется.       — Тц.       Звук выходит резким и непроизвольным. Ирис кривит лицо, смотря на него сверху вниз.       Помойный червь.       Она хочет уничтожить его. Не убить, а уничтожить. Стереть эту блядскую ухмылку кулаком, проломив уебку челюсть. Алый — такой красивый роскошный цвет, цвет силы и богатства. Красный украсит его лицо. Сделает его намного лучше.       Ирис с силой разжимает руки, чувствуя, как от напряжения циркулирует кровь внутри.       — Только сдержите слово, господин, — цедит сквозь зубы, уже даже не скрывая неприязни. Пусть знает, насколько он ей противен. Сугуру кусает щеку изнутри. Как же его заводит вся эта ситуация.       Ирис так холодна с ним. Это почти ранит его. В её глазах он так ничтожен и мал, что не заслуживает милосердия к себе. Для Ирис Сугуру всего лишь пыль под ногами, мерзкое насекомое, животное, не удостоенное её внимания. Сугуру знает, что она о нём думает.       И знаете что?       Он собирается это изменить.       Женщины могут казаться сложными, но Сугуру уверен, что даже Ирис не сможет устоять перед ним. Он мастер в обольщении. Для Сугуру не существует недостижимых целей. Нужно только надавить на нужные места, разузнать обо всех её слабостях и страхах — и тогда она непременно будет его.       Потому что разрушение не происходит через силу — оно происходит через добровольное согласие. Ирис должна выбрать его, её мысли должны перестать ей принадлежать. Она должна дышать им, жить им, словно они — единое целое, симбиоз, который кто-то грубо разлучил. Сугуру испытывает чувства, которые доселе не были ему знакомы.       Ревность.       Жгучая и отравляющая.                 Его разум помутнён, он не знает, где начинается правда, а где заканчивается ложь, и от этого осознания неприятно скребут кошки на душе. Точнее, одна кошка. Ирис спала с ним? Они трахались? Игрок 246 касался её там, где не был Сугуру? Он делал ей приятно? Насколько приятно?                 Почему она так одержима им? Почему хочет так помочь? Что она в нём нашла?                Внешность? Большой член? Сугуру уверен, что превосходит его во всем параметрам, но всё равно — это чувство никуда не пропадает, а ведь у него нет проблем с самооценкой. Просто… просто она не даёт ему покоя.                 Глупость то какая, так унижаться перед женщиной — и ради чего Ради её любви? Ради её внимания, добрых слов и желания видеть себя подле?                 Да.       Сугуру хочет Ирис. Хочет больше всего на свете.       И это должно быть взаимно.       Сугуру мог бы воспользоваться статусом: он мог бы приказать солдатам схватить и привести к нему, напуганную и не понимающую, принудить к сексу без лишних слов, вдоволь наиграться с телом, пока она бы отходила от действия наркота. Ирис ведь не знает, что происходит на кухне. Но Сугуру так не любит. Это не в его вкусе. И не в его характере.       Сугуру нравится действовать с щепетильной осторожностью, почти с научным интересом, исследуя изгибы тела чуть ли не с щемящей нежностью. Сугуру собирается сделать ей приятно, намного приятнее, чем тот ублюдок, но для начала…        — Покрасуйся передо мной. Можешь даже станцевать. Сделай так, чтобы я захотел тебя. Ты ведь хороша в соблазнении, разве нет?       Хороша в соблазнении?       Ирис показалось, или он знает больше, чем того надо?       Главное, не поддаваться панике… Она должна сохранять разум чистым, а ум — холодным. Всё как всегда. Конечно. Именно.       Было бы странно, если бы офицер не интересовался своими подчинёнными?       (Ирис хочет сделать сноску, что не каждый командующий будет путать любовь с одержимостью и так явно выделять рядовых из роты, но тут же отшвырнула мысль куда подальше. Сейчас не время для подобных размышлений)       Подавив дрожь в руках, Ирис потупила взгляд. Потёртая обувь оказалась интереснее, чем всё то, что происходит под носом. Она думала, что уже давно потеряла всякий стыд, но его слова что-то всковырнули внутри. Будто ей залезли под кожу. С непривычки Ирис даже ежится. Вода затекает за воротник и бежит по щекам — некоторые капли заворачивается под уши, заставляя её неприятно съежиться. Её рука сама тянется к затылку, но она вовремя одёргивает себя.       Не сейчас.       Вдруг, гробовую тишину прерывает мягкий шорох ткани. Ирис приседает, чтобы снять обувь — пальцы, как назло, ватные и непослушные, путаются в шнуровке, предательски дрожат, будто и вовсе не её. Пока пыталась развязать, уже вся вспотела и раскраснелась.       Воздух стал внезапно ниже — без розовой брони, словно без защиты, чувства оголены вдвойне.       Ирис противно это ощущение.       Ирис противно быть собой.