Монолог

Иногда проклятие — это не вспышка ярости, а тихий, отчаянный акт милосердия. Память, как червь, ворошит самые давние, самые запретные уголки. Я был ребенком. Не тем чудовищем, что рыщет по лесу, а маленьким мальчиком, который жил в глуши, в вечном страхе и в вечной тоске по миру, которого не знал. Однажды я сбежал. Услышал вдали музыку, увидел отсветы огней. Бродячий цирк. Это был другой мир, полный красок и смеха. Я пробирался сквозь кусты, завороженный, не зная, что бегу навстречу своей гибели. Элизабет нашла меня. Не мать — похитительница. Она выхватила меня из толпы, ее пальцы впились в мою руку так, будто боялись, что я растворюсь в этом нормальном, счастливом мире. Она тащила меня прочь, ее голос был сдавленным шепотом, полным страха не за меня, а за свою тайну. А потом... потом из-за шатра выполз Он. Циркач. Оборотень. Он был ранен, истекал, и от него пахло серебром и смертью. Он был похож на избитого волка, в чьих глазах не осталось ничего, кроме усталости. В своей панике Элизабет, пытаясь заткнуть его предсмертный хрип, совершила самое безумное, что можно представить. Она сунула мою маленькую руку прямо в его оскаленную пасть. Возможно, чтобы заставить его замолчать. Возможно, в каком-то извращенном ритуале. Но он не укусил. Его клык лишь царапнул мне ладонь, будто старый нож. И в этой царапине не было злобы. Не было голода. Была лишь бесконечная, вселенская усталость. Он смотрел на меня, и в его взгляде я видел не хищника, а пленника. Он устал быть монстром. Устал бежать. И в тот миг, отдавая свою душу, он подарил ее мне. Нечаянно. Нехотя. Как передают смертельную болезнь. Он нашел свой покой, обрекая меня на вечную войну. Мне было 12. Так я стал мальчиком-волком. Я помню. О, я помню каждую секунду. Каждую луну, что вставала на небосклоне, предвещая ад. Это не просто боль, это… перерождение. Ощущение, когда твои собственные кости ломаются и складываются заново, когда кожа рвется, выпуская наружу клыки и когти, а разум тонет в кровавом тумане. Это пытка, которая повторяется снова и снова, и от нее не спрятаться. А она... Она сделала из этой пытки шоу. Сначала была просто клетка. Темная, холодная, пахнущая ржавым железом и страхом. Потом пришли фонари, зрители, их алчные, испуганные взгляды. Я был ее главным аттракционом. «Мальчик—волк» Она стояла перед толпой, улыбалась, а ее глаза, холодные, как сталь, приказывали мне подчиняться. И я рычал. Я бросался на прутья, потому что голод и ярость были единственным, что у меня оставалось. Самое страшное было не это. Самое страшное наступало после. Когда луна уходила, и я снова становился тем самым испуганным мальчиком, сидящим в луже своей же крови и отчаяния. Она приходила ко мне. Приносила еду. Гладила по голове и говорила тихим, вкрадчивым голосом: «Ничего, сынок, мама с тобой.» Я называл ее мамой, а она смотрела на меня не как на сына, а как на свою самую прибыльную инвестицию. Самую удачную охоту. Она украла у меня не просто детство. Она украла само мое право быть кем-либо, кроме монстра в клетке. И тогда пришли они. Дети. Светловолосые, как ангелы, явившиеся из моего забытого сна о нормальной жизни. Калеб и его сестра. Я помню их широкие глаза, полные не страха, а… жалости. Они смотрели на меня в клетке не как на чудовище, а как на плененного зверька. И эта жалость жгла сильнее любого факела. «Нам тебя жалко,» — прошептала девочка, и ее голос прозвучал как приговор. А ее брат, этот самоуверенный мальчишка, уже чиркал спичкой. «Я отвлеку их,» — сказал он, словно это была простая детская проказа. Сухая трава вспыхнула желтым языком, и по цирку пронесся крик. Нет. Нет, не сегодня. Я пытался сказать им. Не рычал — умолял. Глухой, хриплый звук вырывался из моей глотки, еще почти человеческой. Я мотал головой, бил ладонью по прутьям, пытаясь поймать их взгляд. Уходите. Бегите. Слишком опасно. Но они не видели в моих глазах предупреждения. Они видели только дикий ужас зверя. Они не слышали. Не понимали. И тогда дверь клетки распахнулась. Свобода. Та самая, о которой я так мечтал, обернулась капканом. Воздух наполнился дымом, криками, и мое сознание поплыло. Проклятие, это древнее чудовище внутри меня, проснулось, почуяв панику. Я уже не был Сайласом. Я был Голодом. Я был Страхом. Он оказался передо мной. Калеб. Его спина была ко мне повернута, он кричал что-то сестре. А потом… потом просто вкус ткани, плоти, теплой крови, хруст под зубами. Тишина. Он обернулся. Его глаза, такие же, как у сестры, широко распахнулись от непонимания, а потом от ужаса. Я отпрянул, во рту остался вкус его крови — вкус самой страшной ошибки в моей жизни. Я хотел свободы, а получил новую клетку, выстроенную из их страха и своей вечной вины. Пожар пожирал всё. Дерево, ткань, прошлое. И сквозь этот адский грохот и треск я услышал ее голос. Элизабет. Она не кричала от ярости, а плакала, звала меня, словно потерянного ребенка. «Сайлас! Сайлас!» Ее голос был поломанным, отчаянным. Впервые за все годы она звучала не как укротительница, а как напуганная женщина. Я смотрел, как пламя поглощает ее фигуру. Никакой жалости. Только пустота. Она была моей тюрьмой, и теперь эта тюрьма сгорала дотла. И тут пришел страх. Холодный, пронизывающий до костей. Куда идти? Кому я нужен? Цирк был адом, но это был мой ад. Моя клетка. Моя единственная точка отсчета. Элиза была моим мучителем, но и моим единственным связующим звеном с этим миром. Теперь не осталось ничего. Только бесконечный, враждебный лес и луна, которая рано или поздно снова придет за мной. Я был свободен. И это была самая страшная казнь. И они пришли за мной. Хэккеты. С ружьями, серебром и праведным гневом в глазах. Я сделал их сына, их Калеба, таким же, как я. Я запустил в их чистую кровь ту же самую заразу, то же проклятие. И теперь они вынуждены жить с этим. Мириться. Скрывать. Лгать всему миру. И я их понимаю. Я бы сделал то же самое. Они нашли какой-то старый миф, услышали шепот от каких-то странствующих охотников. Что если убить первого, того, с кого всё началось, то цепь разорвется. Убьешь меня — исцелишь всех. Я стал для них не просто чудовищем. Я стал ключом. Ключом к спасению их семьи. И я бежал. Я бродил по чужим штатам, по глухим лесам и спящим городкам. Я был призраком, тенью, которая скользит по обочинам цивилизации. Но куда бы я ни шел, что-то всегда тянуло меня назад. В Хэккетс Квори. Я возвращался. Тихо, как вор, крадучись по самым глухим тропам. Я стоял в чаще и смотрел. На дом шерифа, где горел свет. На озеро, где они когда-то купались и смеялись. Я видел, как Трэвис выходит на крыльцо, суровый, его плечи согнуты под тяжестью их общей тайны. Я видел, как Калеб, мой брат по проклятию, выходит ночью, чтобы просто подышать воздухом, сжимая в кармане кулаки, борясь с тем, что я в него вложил. Я просто наблюдал. За их жизнью. За их борьбой. За той самой нормальностью, которую я когда-то видел в цирке и которую навсегда у них отнял. Они охотились на меня, чтобы вернуть себе будущее. А я приходил назад, чтобы украдкой взглянуть на то, что когда-то разрушил. Это был мой способ наказывать себя. Напоминать себе, кто я есть. И кого я лишил дома. Но этим летом всё изменилось. Воздух стал густым и тяжёлым, а в тишине между ударами сердца я начал слышать её. Сначала это был просто шёпот на грани слуха, будто шелест сухих листьев. Потом — яснее. Они… Это они во всём виноваты. Голос Элизы. Нежный, вкрадчивый, тот самый, что когда-то заставлял меня называть её мамой. Он струился в сознание, как яд. Он заполнял пустоту моего одиночества, и это было в тысячу раз страшнее, чем сама пустота. Они отняли у нас наш дом, наш цирк. Они хотят тебя убить, сынок. Хотят стереть тебя с лица земли. Но мама с тобой. Мама рядом. Она была права. Они хотели меня убить. Но её шёпот выворачивал эту правду наизнанку, делая их не жертвами, а палачами, а меня — мстителем. Он предлагал простой выход из лабиринта моей вины: просто переложить её на других. Ненавидеть их. Уничтожить их. И я… я был готов на всё. На любую жестокость, на любое кровопролитие. Лишь бы заглушить этот голос. Лишь бы не слышать снова этот шёпот, который напоминал мне, что даже после смерти я принадлежу ей. Что я навсегда останусь её мальчиком в клетке. И что единственный способ обрести тишину — это послушаться «мамы» в последний, самый страшный раз. И вот я сижу. Смотрю на свои руки. Человеческие руки. Бледные, длиннопалые, с грязью под ногтями. Только я один знаю, что видели эти руки прошлой ночью. Чувствовали они. Трэвис не нашел меня. И слава Богу. Пусть лучше он потратит силы на помощь выжившим. На тех, кого я не смог... или не успел догнать. Я бы отдал всё. То, что еще осталось от моей души, если она вообще когда-то была. Лишь бы смотреть на восход солнца и видеть в нем просто красивый рассвет, а не напоминание о том, что я снова должен спрятаться до заката. Джейкоб... Весёлый, добрый парень. Глупый щенок, который так отчаянно пытался всё исправить. Я видел, как он ссорился с той девушкой... Эммой? Он переживал. У него болело сердце. И я отнял у него любой шанс всё исправить. Прости меня. Прости, что не дал тебе шанса помириться с ней. Узнать, что она, может быть, тоже скучала. Дилан... Ох, Дилан. Этот звук... хруст и шипение из динамика, когда ты отрубил себе руку... Я запомню его навечно. Ты был так храбр. Так решителен. Ты спас себя. Спас своих друзей. И сейчас, в этой тишине, я, чудовище, благодарю твоего храброго друга, что не дал моей заразе, моему проклятию, распространиться в тебе. Ты заплатил ужасную цену, но остался человеком. И в этом есть доля моего искупления. Солнце поднимается выше. Где-то там они сейчас — раненные, испуганные, но живые. А я сижу один, с руками, которые выглядят чистыми, и с памятью, которую ничем не отмыть. Я закрываю глаза и мечтаю. Не о крови, не об охоте. Я мечтаю исцелиться. Стать обычным парнем. Подойти к их костру, сесть на свободное бревно, и чтобы никто не смотрел на меня с ужасом. Чтобы кто-нибудь протянул мне банку с колой и сказал: «Расслабься, Сайлас». Чтобы кто-нибудь назвал меня другом. Это самая несбыточная мечта на свете. Мечта о солнечном свете для существа, которое может жить только в темноте. Шесть лет. Целая вечность, прожитая в тени. Мне не двенадцать. Мальчик, плачущий в клетке, давно умер в огне. То, что осталось, научилось ходить с опущенной головой и прятать взгляд. Я снова облачаюсь в свою униформу невидимости: потертое худи, на котором выцвели следы былых увлечений, дорогие кроссовки, что несут меня сквозь толпу, не привлекая внимания, рваные джинсы. Я — призрак, замаскированный под обычного парня. Таких, как я, тысячи. Мы носим одни и те же маски, слушаем одну и ту же музыку в наушниках, пряча за ней свое одиночество. Мы даже виделись. За неделю до всего этого кошмара. Заправка на выезде из города, утренняя очередь за кофе. Они были все вместе, шумные, заспанные, смеющиеся над какими-то своими шутками. Я стоял прямо за ними. Дышал одним воздухом. Эбигейл роняла свой скетчбук. Листы с летящими набросками птиц и деревьев рассыпались по грязному полу. Она ахнула, бросилась собирать. Кто-то из них отвлекся, кто-то продолжил спорить о маршруте. И я наклонился. Подобрал несколько листов. Протянул ей. Наши пальцы не коснулись. Она взглянула на меня — коротко, без интерета, — и сказала: «Эй, спасибо». Они не знали. Не видели зверя в глубине моих глаз. Они видели просто парня в толпе. Парня, как они. И в тот миг, залитый флуоресцентным светом заправки, пахнущий бензином и дорогой, я почти почувствовал себя человеком. Почти. А потом я отошел в сторону, сделал глоток своего горького кофе и наблюдал, как их машина уезжает. Увозя их к тому месту, где наша следующая встреча будет оплачена кровью. И я уже знал, что она неизбежна. Но почему-то трогать эту большеглазую милую девочку с щечками мне не особо хотелось даже в приступе. Понравилась что ли? Едва ли я заведу себе девушку когда-либо... Я всё ещё на что-то надеюсь. Это глупо, это безнадёжно, но эта искра внутри не гаснет. Проклятие не уйдёт. Я это давно понял. Оно вросло в меня корнями, стало частью ДНК, частью каждого вздоха. Оно уйдёт только вместе со мной. Вместе со смертью. А мне... а мне так хочется жить. В те дни, когда нет луны. Когда я могу смотреть на свои руки и видеть просто руки, а не орудие. Когда я могу зайти в ту самую кофейню, купить тот самый напиток и просто посидеть у окна, глядя на прохожих. Это так мало и так бесконечно много. Я помню. Помню тот шепот. Та цыганка, Карга, что стояла в толпе у цирка, когда тот оборотень умирал, передавая мне свою заразу. Она что-то бормотала сквозь стиснутые зубы, её глаза были закатившимися, будто она видела самую суть происходящего. Она не просто наблюдала — она скрепляла это печатью. Она сплела заклятье так, чтобы смерть первого не разрывала цепь, а лишь перекладывала груз. К сожалению или к счастью, это работает только со мной. Так что да. Я надеюсь. Но не на исцеление. А на то, чтобы в перерывах между полнолуниями найти ещё один день. Ещё один глоток нормальной жизни. Ещё один взгляд, в котором не будет ужаса. Это всё, что у меня есть. И я буду цепляться за это до конца. Меня зовут Сайлас. И это моя история...