...

Сколько она уже лежит вот так? Пятнадцать минут? Или час? Счёт давно сбился, а кровь, тёмная и вязкая, уже перестала течь, будто решила, что не стоит тратить силы впустую. Холод просачивался под кожу, в мышцы, в кости, как будто сама земля пыталась убедить её: «останься, здесь тише». Она не знала, куда именно забрела, но место пахло смертью. Не той, что приходит в мгновение, а древней, уставшей той, что ждёт, когда все рано или поздно сами придут. Когда-то ей говорили, что вампирам не страшен холод. Ложь. Холод это не воздух, а одиночество. А его у неё сейчас было с избытком. Вдалеке мелькнул огонёк, или просто игра зрения. Может, душа очередного утопленника бредёт к свету. Может, хранитель этих земель заметил непрошеную гостью. Она бы усмехнулась, если бы могла. «Как жалко», — пронеслось в голове, и она сама не знала, к кому относится эта мысль, к себе или к тем, кто найдёт её тело под утро. Она уже не чувствовала пальцев. Холод вполз под кожу, тяжёлый и липкий, как мёртвая вода. Дыхание сбивалось, и даже оно стало казаться лишним. Что-то хрустнуло неподалёку. Ого, неужто её быстро нашли охотники? Потом последовал тихий звук шагов. Свет, который она приняла за обман зрения, теперь медленно приближался. Мерцал, словно чей-то осторожный вдох. С каждым мигом становилось всё яснее: это не блуждающий огонёк. Это фонарь. Сквозь туман вырисовалась фигура. Высокая, уверенная, будто даже холод ему не в тягость. А он вообще чувствует холод?Он шёл не торопясь, как тот, кто привык к этим землям и ни одна тень не могла его удивить. Плащ колыхался за спиной, тяжёлый от влаги, и всё равно держал форму. Когда он подошёл ближе, туман дрогнул, уступая место свету. Теперь она могла разглядеть его. Темно-фиолетовые длинные волосы чуть прилипли к вороту от сырости, но всё равно блестели при каждом движении. Ну с виду они выглядели мокро. Лицо бледное, сосредоточенное, с усталым благородством человека, которому давно нечему удивляться. Он остановился в нескольких шагах, глядя на неё пристально, но без осуждения. — Позвольте вам помочь, мисс, — сказал он спокойно, будто речь шла не о раненой незнакомке посреди мёртвых земель, а о чем-то обыденном. Она попыталась пошевелиться, но тело не слушалось. Холод подступал к сердцу, становясь липче с каждой секундой. Ну и от такого жалкого вида мужчина без слов притянул руку помощи. Он не ждал ответа, которого она и не могла дать. Присев на корточки, он одним плавным движением снял с себя плащ и накрыл её. — Терпеть холод в одиночку - безрассудство, — произнёс он, его голос был ровным, без намёка на жалость, лишь констатация факта. Его руки, уверенные и холодные даже сквозь перчатки, скользнули под неё, приподнимая её с мокрой земли с такой лёгкостью, будто она была невесомой. — Они не найдут вас здесь, — тихо сказал он, и это прозвучало как обещание. — Эти земли находятся под моей защитой. И сейчас... вы тоже. Селена проснулась в тишине. Не в мертвой лесной, как она ожидала, а в чистой, почти звенящей. Комната оказалась небольшой, с голыми каменными стенами и узким окном, за которым бушевало море. Она исследовала первый этаж, и её поразила странная планировка. Кухня, казалось, выросла прямо из башни, одна стена плавно изгибалась, повторяя округлую кладку, создавая ощущение, будто находишься внутри ракушки. Все здесь было вымыто до блеска. Она открыла первый шкаф. Пусто. Второй. Тоже пусто. Третья тумка, четвертая... Ни крошки, ни зернышка, ни одной банки. Странно. Здесь вообще кто-то живёт? Внезапный стук костяшками пальцев по дверному косяку заставил её вздрогнуть и резко обернуться, приняв защитную позу. Сердце бешено заколотилось где-то в горле. — Я не часто питаюсь. А гостей крайне редко принимаю. Поэтому и не запасаюсь. В руках он держал свёрток с рыбой, завёрнутый в грубую бумагу. — Но для вас, кажется, придется сделать исключение. Его болтовня, как выяснилось, имела чёткое направление. Флинс Кирилл Чудомирович оказался страстным коллекционером и рассказчиком. Его манеры были безупречны. Он мог с одинаковым изяществом поддержать разговор о тонкостях чайной церемонии и о том, какой именно песок лучше всего впитывает кровь. В нём сочетались аристократизм древней расы и странная, одинокая эксцентричность отшельника. И всё это удивительным образом отражалось в его внешности. Длинные волосы цвета ночной индиго. Их кончики были неестественно светлыми, словно выгоревшими на лунном свете, переливаясь бледно-голубым. Его лицо с резкими, благородными чертами было бледным, а на этом фоне особенно ярко выделялись глаза золотисто-жёлтые, как у хищной птицы или древнего духа. Его лицо с резкими, почти слишком идеальными чертами, словно высеченное из холодного мрамора, контрастировало с тёмными, почти черными мешками под глазами, следами вековой усталости или бессонных ночей, проведённых в бдении. Даже скрытое плотной тканью, его тело выдавало подтянутую, спортивную форму, гибкую и прочную силу, привыкшую к долгим переходам и, возможно, схваткам. Он часто исчезал. Иногда в портовый город за припасами, возвращаясь с грубым хлебом, странными сплетнями и новыми историями для своей коллекции. Но чаще в сторону старого кладбища. Он уходил туда не наступав и рассвет, его тёмный плащ растворялся в сумерках, а возвращался он на закате, пахнущий сырой землёй, остывшим воском и тишиной, которая казалась осязаемой. Сначала она лишь терялась в тишине пустого маяка. Потом начала замечать, как затихает, прислушиваясь, не донесётся ли скрип калитки. А однажды, не в силах вынести гулкую пустоту, вышла на крыльцо и села на ступеньки, вглядываясь в туманную полосу между дюнами, откуда он должен был появиться. Он вернулся ближе к ночи, на его лице была привычная усталость, но в глазах не удивление, а тихое понимание, когда он увидел её на ступенях. —Всё в порядке? — спросил он, смахивая с плаща прилипшие травинки вереска. —Всё, — ответила она. Он вернулся. Когда он читал у камина, она украдкой наблюдала за ним. За тем, как шевелятся его губы, как тень от ресниц падает на идеальные скулы. И ловила себя на мысли, что хочет не просто смотреть. Хочет провести пальцем по этим синим прядям у него на затылке. Хочет прикоснуться к его руке не случайно, а намеренно. Это желание было тихим, но настойчивым, как прилив, оно подступало постепенно, с каждым днём становясь всё сильнее. Желание прикоснуться к нему намеренно стало её тихой мукой. Оно упиралось в непреложный факт: они из разных миров. Между ними лежала пропасть, и её чувства казались ей наивным бунтом против законов мироздания. Эти мысли были стеной из холодного стекла, она всё видела, но не могла переступить. Иногда ей чудились знаки. Взгляд, задержавшийся на ней на секунду дольше обычного. Случайное прикосновение, которое, казалось, тоже не было случайным. Но она тут же яростно гасила эту надежду убеждая себя в обратном. «Ему просто интересно наблюдать за твоим видом, как за редким экспонатом. Не придумывай того, чего нет». Она объявляла войну собственным иллюзиям, боясь поверить и обжечься о ледяную реальность. *** Комната утопала в полумраке, а за окном завывал ветер, тихо шуршали ветви, будто кто-то ходил по кладбищу босиком. Она лежала на кровати, свернувшись клубком, тяжело дыша. Простыни спутались, будто пытались удержать её тело от дрожи. Несколько месяцев под крышей Флинса, и всё равно она не привыкла к этой странной тишине. Ни шагов, ни дыхания, и ни сердцебиения за этой грёбаной стеной. Он всегда уходил на рассвете и возвращался под вечер, не спрашивая, где она была или что чувствует. Сейчас воздух в комнате был густым, как перед грозой. Она чувствовала, как внутри снова поднимается голод. Тот самый, от которого не сбежать. Скрипнула дверь. Звук протянулся по дому, будто кто-то провёл пальцем по тонкой струне. Он вернулся. Флинс всегда входил тихо, без спешки, словно боялся нарушить покой этих мест. Но сегодня шаги звучали чуть тяжелее, чем обычно. Он снял плащ, повесил фонарь у двери, и мягкий свет отразился в его волосах, делая их чуть светлее. — Вы снова не выходили из комнаты, — заметил он спокойно, проходя внутрь. Голос ровный, но в нём проскользнула тень беспокойства. Она попыталась подняться, но только сильнее скрутилась, прижимая ладони к груди. — Просто... немного устала, — прошептала она, стараясь звучать буднично. Он на мгновение замолчал, вслушиваясь в её голос. Что-то в этом тихом «устала» насторожило. Шагнул ближе, едва слышно постучал в дверь, скорее из вежливости, нежели чем из необходимости. — Можно? — произнёс он всё тем же ровным тоном и, не дождавшись ответа, слегка приоткрыл дверь. Тусклый свет из коридора скользнул по полу, по разбросанным мелочам, потом лег на кровать, где она лежала. Состояние, мягко говоря, не было хорошим: дыхание сбивчивое, губы бледные. Тень от ресниц дрожала на коже. Мужчина тихо втянул воздух, будто проверяя, действительно ли это то, что он чувствует. Вошёл глубже, оставив дверь приоткрытой, чтобы свет не исчезал совсем. Он подошёл ближе, шаги его были почти бесшумны, словно сам воздух в комнате не хотел тревожить её покой. Флинс опустился на корточки у кровати, заглянул в её лицо. — Что с вами? — спросил он тихо, почти шёпотом. Она долго молчала. Казалось, выбирала слова не из вежливости, а из страха, что любое из них прозвучит неправильно. Только спустя несколько секунд коротко выдохнула, будто признаваясь в чём-то постыдном: — Думаю... мне уже пора, — её голос дрогнул, но взгляд остался твёрдым. — Я слишком долго задержалась тут. Он на мгновение затих, будто слова застряли где-то между сердцем и рассудком. Лёгкая тень скользнула по его лицу, но глаза остались спокойными как у человека, привыкшего принимать решения, даже если они ему не нравятся. Он медленно выпрямился, взгляд всё ещё на ней, будто хотел убедиться, что она говорит это не в горячке. — Вот как, — произнёс наконец, тихо, почти задумчиво. — И куда же вы пойдёте в таком состоянии? На секунду её взгляд скользнул к его шее, туда, где ткань рубашки чуть расходилась, открывая тонкую линию кожи. Потом к его руке, когда он облокотился о край кровати. Движение было мгновенным, почти незаметным, но он уловил. Она слабо усмехнулась, губы дрогнули. — Я не знаю. Я не хочу... обременять тебя. Он медленно опустился на край кровати. Матрас чуть просел под его весом, и тёплый запах металла, свечного воска и чего-то едва уловимо человеческого заполнил воздух. Флинс взглянул на неё внимательно — слишком внимательно, чтобы можно было притвориться, будто ничего не происходит. — Ты голодна, — произнёс он негромко. Это прозвучал не как вопрос, а утверждение. Она чуть вздрогнула, взгляд метнулся в сторону, будто стыдясь того, что он понял. — Это неважно, — ответила она тихо. — Пройдёт. — Нет, — спокойно перебил он. — Не пройдёт. Он говорил так просто, и почти устало. Не осуждая, не предлагая, а просто ставя факты на место. — С тех пор как вы здесь, вы стараетесь быть человеком. Но ваша природа просто не исчезнет, только потому что вы решили её забыть. Она молчала, пальцы вцепились в покрывало. Холод отступил, уступая место другому чувству неуверенности. — И что ты предлагаешь делать? Он не ответил сразу. Лишь чуть отвёл взгляд, будто обдумывая что-то, и затем медленно приподнял ворот рубашки, потянув его вниз. Ткань мягко поддалась, открывая бледную линию кожи, где под светом свечи тихо бился пульс. — Возможно... так, — произнёс он спокойно, с той самой безупречной вежливостью, что делает жесты Флинса почти священными. Он повернул голову в сторону, позволяя свету лечь на шею. — Прошу, — добавил он негромко. — Возьмите, если это поможет. Тишина стала вязкой, почти осязаемой. Она не сразу осознала, что перестала дышать. Первый раз когда кто-то предлагает это сам, без страха и презрения. Тихо, почти машинально, она поднялась, опираясь на локти, потом на дрожащие руки. Села, не поднимая взгляда. Волосы упали на лицо, скрывая всё, кроме бледных губ. — Не нужно, — выдохнула она глухо, чуть отвернувшись. — Я справлюсь. — Ты не обязана быть сильной каждый раз. — А если я сорвусь? — прошептала она. Селена стиснула пальцы, будто удерживая в себе последние остатки воли. Он ответил не сразу. Только мягко повернул голову, и взгляд его стал чуть теплее: — Тогда я выдержу. Она застыла, долго не шевелясь и медленно повернула голову. Взгляд её дрожал, как пламя свечи, готовое потухнуть от любого движения. — Ты... не понимаешь, — прошептала она, — это... может быть плохо. Он чуть устало улыбнулся уголком губ, и мягко произнёс: — Возможно. Но иногда плохо — лучше, чем пусто. Её пальцы сами нашли край простыни, сжали ткань, будто в поисках опоры. Шаг за шагом, осторожно, почти незаметно она придвинулась ближе. Каждое движение отдавалось эхом в сердце. Когда расстояние между ними стало совсем коротким, она задержала дыхание, ещё мгновение борясь с собой. Пальцы дрогнули, коснувшись его плеча. Тепло. Живое. Реальное. — Прости, — едва слышно сказала она. Он смещает шею на бок, открывая ей путь. Она открывает рот и клыки, подчиняясь инстинкту, чуть удлиняются и резко впивается в плоть. Из его лёгких вырывается короткое шипение, воздух свистит между зубами. Она ощущает, как тёплая пульсация жизни откликается под её губами. Его рука медленно, почти нерешительно поднялась и коснулась её волос. Сначала просто легла, а затем пальцы сплелись в её прядь, прижимая её ближе, в немом разрешении, в поощрении. Но это разрешение стало искрой в пороховнице. Что-то щёлкнуло внутри нее, как хрусткий звук ломающегося льда. Нежность была сметена внезапной, всепоглощающей жаждой. Её тело пришло в движение без приказа, инстинктивно и властно. Селена впилась в его шею с новой силой, заставляя его откинуться назад, и в тот же миг, движением плавным и неумолимым, встала на колени, возвышаясь над ним. Теперь Селена полностью контролировала его, своим весом прижимая его к кровати. Её бедро уперлось в его бок, её тело, гибкое и сильное, стало железной скобой, не оставляющей пространства для сопротивления. Она не просто пила а поглощала, глубоко и жадно, и с каждым глотком её движения становились всё более уверенными, почти хищными. Из его груди вырвался короткий, перехваченный дыханием вздох, когда её клыки глубже вошли в плоть. Затем еле слышный, сдавленный стон. Но это был не стон от удовольствия. В нём мало было капитуляции. Головокружение. Смутное, почти шокирующее усталость от этой полной утраты контроля, которое он доверил ей. Когда жажда начала медленно отступать, уступив место трепетной сытости, она осторожно высвободила клыки. Не отрываясь, Селена почувствовала, как он глубже вздохнул, когда острая боль сменилась просто идущим изнутри теплом. Почти инстинктивно, движением, полным безмолвной благодарности, она провела кончиком языка по ранке, запечатывая её. Её губы, ещё тёплые от его крови, мягко прижались к этому месту. Нежный, почти целомудренный поцелуй поверх той боли, которую она причинила. Это был жест заботы, и обещание, что она не просто берёт, но и даёт то, что может. Она приподнялась, чтобы заглянуть ему в лицо, всё ещё чувствуя на губах солоноватый вкус его жизни. Селена ожидала увидеть усталость, опустошение. Но вместо этого в его глазах она увидела отражение собственного смятения — тёмное, горячее, голодное. Воздух между ними снова наэлектризовался, но на этот раз иной энергией. Её ладонь, только что державшая его в железной хватке, теперь скользнула от его плеча к шее. Пальцы легли на тёплую, живую кожу, ощущая под подушечками редкий, успокаивающий пульс. Она чувствовала, как он замирает под её прикосновением, и это осознание её власти опьяняло сильнее любой крови. — Ты всё ещё дрожишь, — прошептала она, и её голос прозвучал низко и ласково, почти мурлыкая. Её большой палец провёл по его челюсти, заставляя его глаза потускнеть. Это была не констатация факта, а вопрос и утверждение одновременно. Она медленно провела кончиком языка по своим губам, смакуя последние капли. Её тёмный, всевидящий взгляд скользнул по его лицу, изучая каждую черту с новым, пронзительным интересом. В воздухе повисла тишина, густая и тяжёлая. — Вкус крови феи, — наконец произнесла она, и её голос, низкий и задумчивый, прозвучал как удар хлыста в этой тишине. — Давно я не пила таких. Его тело под её ладонью не дёрнулось в панике. Вместо этого он медленно, не отрывая от неё взгляда, поднял бровь. В его глазах, всё ещё покорных, вспыхнула сухая, почти невидимая искра насмешки. — Ваша пронзительность поражает, — его голос прозвучал тихо и хрипло, но каждое слово было отточенным клинком. — Хотя... по тому, как быстро вы опознали вкус, вы и раньше пробовали подобный нектар. Это был не упрёк, а четкий вызов признание её опыта, её природы, и прошлого. Флинс не позволял ей чувствовать себя всесильной охотницей, поймавшей диковинную добычу. Он напоминал ей, что и она сама часть этого тёмного мира, где у каждого есть свои тайны и свой грех. Её губы дрогнули в ответ на его дерзость. И, ах нет, вовсе не в обиде, а с новым, жгучим интересом. Её пальцы, лежавшие на его груди, с силой впились в кожу, но это было не желание причинить боль, а жажда ощутить эту его колючую, непокорную сущность снова. — Умён, — коротко бросила она, и в этом одном слове было и одобрение, и предупреждение. Не сводя с него тёмного, горящего взгляда, Селена медленно, как хищница, опустилась. Её бёдра скользнули ниже по его телу, и теперь она опустилась на него так, что тепло её промежности прижалось к его паху, отделённая лишь несколькими слоями ткани. Он резко, судорожно вдохнул, и всё его тело на мгновение напряглось, а пальцы вцепились в свои перчатки. Её доминирование стало осязаемым, физическим, не оставляющим пространства для словесных игр. — Но есть и другой способ это проверить, — её шёпот был обжигающе тихим, он плыл над его кожей, как дым. Одной рукой она продолжала прижимать его к кровати, а другой медленно, с неоспоримым намерением, потянулась к его поясу. Но её запястье вдруг оказалось в его лёгкой, но неотвратимой хватке. Он не был грубым, но его пальцы сомкнулись с такой же твёрдой уверенностью, с какой она сама держала его минуту назад. Селена замерла, и её брови поползли вверх от удивлеия. — В таком случае... позвольте лучше мне помочь с этим делом, — его голос прозвучал тихо, но ясно, без тени прежней хрипоты. Не дожидаясь ответа, мужчина приподнялся на локте. Его движения были удивительно плавными для человека, только что отдавшего пинту крови. Другой рукой он ловко расстегнул оставшиеся пуговицы на своей рубашке и сбросил её на пол. Затем его пальцы мягко, но настойчиво нашли её ладонь и приложили её к своему обнажённому торсу, прямо над сердцем. Он приблизился к её лицу так близко, что их дыхание смешалось. — Странно, — прошептал он, и его губы дрогнули в лёгкой, почти невидимой улыбке. — Даже несмотря на то, что вы дитя ночи... ваши ладони куда теплее моих. Осторожно ослабив хватку, он позволил её ладони соскользнуть с его кожи. Не сводя с неё тёмных глаз, Флинс поднёс её руку к своим губам. Девушка ожидала поцелуя, но вместо этого он лишь обвёл контур её ладони тёплым дыханием, а затем легко дунул на нежную кожу. Лёгкий холодок заставил Селену вздрогнуть, по коже пробежали мурашки. В его взгляде плеснулась тёплая, живая искорка насмешки. — Обманул ожидания? — тихо спросил он, губы наконец коснулись её ладони быстрым, почти мимолётным поцелуем, после которого Флинс снова легко дунул на это место, смешивая тепло с прохладой. — Простите. Старая привычка... поддразнивать. Он не отпускал её руку, а его большой палец начал медленно водить по запястью, чувствуя участившийся пульс. Взгляд снова стал серьёзным. — А это... новая привычка, — прошептал он, и его губы снова прикоснулись к её коже. Но на этот раз не для поцелуя. Он впился в мякоть у основания её большого пальца, из-за чего острый щипок заставил дыхание остановиться. Сначала лишь тёплое давление, затем же лёгкое всасывание. Он оставил на коже две алые пометки, словно ставя печать. Медленно проведя языком по оставленным пометкам, смазывая их, его взгляд всё это время был прикован к её лицу, и от этого щекочущего прикосновения по спине Селены пробежали мурашки. — Прошу прощения за вольность, — его голос снова приобрёл те же джентльменские нотки, но в глазах безрассудно плясали чертики. Его губы скользнули выше по внутренней стороне её руки, к чувствительному сгибу локтя, оставляя новый, чуть более тёмный засос. Воздух свистнул у неё в горле, когда она почувствовала, как жжёт кожа. Её щёки залились густым румянцем, тело отозвалось на эту странную ласку жаркой волной. Флинс наблюдал, как алеет её лицо, как учащается дыхание, и в его глазах вспыхнуло тихое торжество. — У вас очень... отзывчивая кожа, — его голос прозвучал приглушённо, губы почти не отрываясь от её руки. — На запястье пульс бьётся чаще, чем на шее. Интересно, почему? Он не ждал ответа, снова погрузившись в оставление очередной алой отметины, на сей раз чуть выше. Его палец легонько провёл по уже покрасневшей коже. — Молчите? — Флинс наконец поднял на неё взгляд, в его глазах плескалась тёплая, живая искорка насмешки. — Понимаю. Говорить в такой момент — значит лишь мешать телу чувствовать. Хотя иногда один вовремя заданный вопрос может вызвать куда более яркую реакцию, чем самый искусный поцелуй. Он медленно вёл губами вверх по руке, к плечу, его дыхание обжигало кожу. — Например... — он едва коснулся губами её плеча, заставляя всё её тело непроизвольно содрогнуться в ожидании. — Что вы чувствовали в тот миг, когда ваши зубы впивались в мою шею? Триумф? Голод? Или... нечто совершенно иное? Он замер, словно в самом деле ожидая ответа, его пальцы всё так же лениво перебирали её пальцы. — Я, к примеру, почувствовал лёгкость. Странно, да? Вместо страха — невесомость. Будто... Селена не выдержала. Его болтовня, этот нарочитый, раздражающе спокойный тон, в то время как всё её тело напряглось от ожидания, сорвало с неё все предохранители. Резким движением она рванулась к нему, грубо прижав его губы своими, чтобы разом прекратить этот поток слов. В её поцелуе не было ни капли той утончённости, что была в его ласках, лишь чистое нетерпение и желание заставить его замолчать, поглотив его слова. Он на мгновение застыл от неожиданности, её внезапный порыв вызвал удивлённый вздох, который она поглотила вместе с его губами. Но уже через секунду его тело отозвалось сначала мягким ответным движением, а затем нарастающей уверенностью. Его руки плавно, но неуклонно скользнули с её рук на плечи, не грубо, но с твёрдым намерением. Лёгкое, направляющее давление заставило её спину мягко прогнуться, откидывая её на подушки. Его пальцы впились в её плечи, пригвождая к матрасу, в то время как его рот всё ещё был занят её губами, отвечая на её поцелуй с новой, обманчиво спокойной силой. Всё его существо теперь говорило об одном: её попытка перехватить инициативу принята, но контроль он всё равно оставляет за собой. Ладони спустились с её плеч вниз, а пальцы вцепились в ткань её блузы. Движение было медленным и намеренным, не порывистым рывком, а властным, неотвратимым смещением. Ткань натянулась, послышался тихое шуршание швов. Он не сводя с её лица взгляда, наблюдал, как на её щеках разливается румянец, как взгляд темнеет от предвкушения. Одна за другой расстёгивались пуговицы, обнажая кожу на животе и груди. Холодный воздух коснулся тела, заставив её вздрогнуть, но его руки уже были там, чтобы согреть, ладони легли на рёбра. Одна его рука, ощупала её обнажённую талию, тогда как другая, до этого момента прижимавшая её плечо к кровати, медленно скользнула вниз. Пальцы провели линию от её боков к груди, ладонь мягко, но уверенно обхватила одну из них, ощущая под своей кожей учащённое, громкое сердцебиение. Он задержался там ненадолго, массируя нежной, но требовательной лаской, прежде чем его пальцы добрались до блузы и медленно, почти ритуально, спустили ткань с её плеча, открывая взгляду её грудь. В то же время рука на её талии медленно начала своё движение вниз. Пальцы скользнули по коже живота, обходя пупок, и устремились к внутренней стороне её бёдер. Прикосновение было лёгким, почти воздушным, но настолько точным, что всё её тело непроизвольно выгнулось, искажая своё желание в сдавленном стоне. Он чувствовал, как дрожат её мышцы под его пальцами, и его губы, наконец, сомкнулись на соске, заключая её между тёплым влажным ртом и ладонью, ласкающей самое сокровенное. Когда его губы сомкнулись на её соске, мир для Селены сузился до этого единственного ощущения. Сначала просто влажное тепло, заставляющее кожу покрыться мурашками. Затем нежное, но требовательное всасывание, и она слышала собственный прерывистые вздохи где-то очень далеко. Он не спешил, заставляя её чувствовать каждую секунду. Его язык водил медленные, ленивые круги вокруг затвердевшего бугорка, то ускоряясь, то замирая, пока всё её тело не напряглось в томительном ожидании. Потом он слегка покусывал её, и по её спине пробегала судорога, смешивая лёгкую боль с волнами нарастающего удовольствия. Всё это время его ладонь на её внутренней поверхности бедра оставалась неподвижной, создавая невыносимый контраст между стремительно нарастающим возбуждением в груди и замершим, но таким многообещающим прикосновением ниже. Он играл с её телом, как с музыкальным инструментом, зная, какие струны натянуть, а какие оставить нетронутыми, чтобы её дрожь становилась лишь сильнее. Его губы наконец отпустили её сосок, оставив кожу чувствительной и горячей. Он переключил внимание на другую грудь, но на этот раз его ласка была быстрее, увереннее, влажное тепло языка, целенаправленное всасывание, за которым следовал ровный, успокаивающий жест ладони на её внутреннем бедре. Затем его рот начал медленное путешествие вниз. Губы скользнули по её животу, оставляя лёгкие, влажные поцелуи на пути к пупку. Всё это время его рука на её бедре оставалась твёрдым, обнадёживающим якорем. Он не останавливался. Его поцелуи опускались ниже, к линии бикини, к самой чувствительной коже на её лобке. Его дыхание, тёплое и влажное, стало самым ясным обещанием, предвещающим кульминацию этого медленного, методичного соблазнения. Вместо поцелуя тёплое, влажное прикосновение языка к самой чувствительной точке. Сначала медленные, плавные круги, заставляющие её бедра непроизвольно дёрнуться. Его руки мягко, но твёрдо легли на её бёдра, не давая ей закрыться, оставляя её полностью открытой для его ласк. Затем ритм изменился. Его язык стал быстрее, целенаправленнее, находя те самые места, что заставляли её спину выгибаться, а пальцы впиваться в простыню. Он читал её тело по содроганиям и прерывистым стонам, то замедляясь, то вновь ускоряясь, растягивая наслаждение, пока её дыхание не превратилось в серию коротких, беззвучных вздохов. Его ласки языком замедлились, стали ленивыми, отвлекающими, пока его рука мягко скользила по внутренней стороне её бедра. Затем прикосновение изменилось. Подушечки его пальцев мягко, но уверенно коснулись её входа, всё ещё влажного от его ласк. Один длинный палец медленно, почти преодолевая лёгкое сопротивление её тела, вошёл в неё. Первым пришло ощущение напряжения, непривычное, почти некомфортное растяжение. Она тут же замерла, её дыхание прервалось. Но прежде чем дискомфорт успел перерасти в боль, его палец остановился на пол пути, дав ей привыкнуть. И тогда напряжение сменилось странным, глубоким чувством наполненности. И только тогда он начал двигаться медленно, вымеряя каждый миллиметр. Глубоко внутрь, почти до упора, и так же медленно обратно. Это было нежное, почти исследующее движение, заставляющее её прочувствовать каждую деталь этого нового, интимного соприкосновения. Её лицо было залито густым румянцем, веки тяжелыми, а взгляд затуманенным. Губы, приоткрытые, выдыхали короткие, прерывистые стоны, которые она, казалось, даже не осознавала. На лбу выступили мельчайшие капельки пота. Видя её поглощённость, он убрал палец почти до кончика, и в образовавшуюся пустоту мягко, но неотвратимо вошёл второй. Нарастающее давление, более полное растяжение заставили её зажмуриться и издать сдавленный звук, нечто среднее между стоном и вздохом. Дискомфорт был кратким, почти сразу растворившись в новом, более интенсивном ощущении наполненности, которое вытеснило всё остальное. Теперь два его пальца двигались внутри неё с той же невыносимой медлительностью, их ритм становился увереннее с каждым движением, растягивая и готовя её к чему-то большему. Её тело постепенно сдавалось, принимая его. Напряжение в бедрах сменилось глубокой, влажной расслабленностью. Мышцы внутри, сначала сопротивлявшиеся, теперь мягко сжимались вокруг его пальцев с каждым движением, и тихие, прерывистые стоны стали громче, превратившись в продолжительный, дрожащий выдох. Видя её отклик, он ускорил ритм. Пальцы двигались глубже и увереннее, находя внутри неё чувствительную точку, от которой всё её тело вздрагивало, а дыхание срывалось. Его большой палец нашёл её клитор, начав мягкие, круговые движения, создавая двойную волну ощущений: глубокое проникновение и нежное трение снаружи. Её руки вцепились в простыни, голова была запрокинута, обнажая горло. Она уже не пыталась сдерживать звуки, каждый толчок его пальцев вырывал у неё короткий, надрывный стон. Он наблюдал за её лицом, за тем, как оно искажается от нарастающего наслаждения, и его собственное дыхание стало тяжелее. Он вёл её к краю, не спеша, растягивая каждый миг этого медленного, неотвратимого падения. Её тело уже было на грани, каждый мускул напряжён до предела в ожидании разрядки. Стоны стали частыми, почти непрерывными, её бёдра сами двигались навстречу его руке, искажая его имя в сдавленном, молящем шёпоте. И в этот миг, когда до кульминации оставалась буквально секунда, он резко остановился. Его пальцы выскользнули из неё быстрым, точным движением, оставив после себя шокирующую, невыносимую пустоту. Она непроизвольно дёрнулась вперёд, пытаясь вернуть потерянный контакт, тихий, почти болезненный звук застрял у неё в горле. Её глаза, полные тумана и мольбы, широко распахнулись, пытаясь осознать, что произошло. Он не дал ей опомниться. Его руки крепко обхватили её бёдра, и он одним плавным, но властным движением перевернул её, укладывая на живот. Его колено мягко раздвинуло её ноги, а его собственная тяжесть прижала её к матрасу. Он наклонился к её уху, его голос был низким и хриплым, лишённым прежней игривости. —Кажется, я заставил себя ждать достаточно долго, — прошептал он, и она почувствовала твёрдое, горячее давление его возбуждения в самой интимной точке её спины, всё ещё влажной и чувствительной. — Теперь моя очередь. Он не стал медлить, но и не проявил резкости. Одной рукой мягко, но неотвратимо приподнял её бедро, помогая ей занять нужное положение, а другой направил себя. Мгновение сосредоточенной нежности и он начал медленно, плавно входить в неё, растягивая первый, самый интенсивный миг соединения. Её дыхание резко оборвалось, губы сжались, сдерживая короткий, сдавленный вздох. Да, было больно, не остро, но глубоко, как натянутая струна, непривычное растяжение, заставляющее всё тело застыть. Он почувствовал это мгновенное сопротивление и замер, дав ей привыкнуть, его ладонь лежала на её спине успокаивающим тёплым весом. — Тише... — его шёпот был горячим у её уха. — Всё хорошо. И только когда её тело начало постепенно расслабляться, принимая его, он начал двигаться с той же бесконечной, выверенной медлительностью, превращая первоначальную боль в странное, щемящее чувство полного единения. С каждым плавным толчком первоначальная боль отступала, растворяясь в нарастающем чувстве полноты и странной, глубокой близости. Её прерывистое дыхание выравнивалось, сливаясь с ритмом его движений. Он чувствовал, как её тело окончательно открывается ему. Напряжение в её спине сменилось мягкими, ответными волнами, и её тихие вздохи стали громче, превращаясь в прерывистые, сдавленные стоны, которые она уже не могла, да и не пыталась, сдерживать. Его собственная сдержанность начала таять под напорством нарастающего желания. Его ритм оставался ровным, но каждый толчок становился чуть глубже, чуть увереннее, находя внутри неё те чувствительные точки, что заставляли её всё тело вздрагивать и бессознательно выгибаться навстречу. Его ладонь скользнула с её спины на талию, мягко, но властно помогая ей двигаться в такт, погружая её в нарастающий водоворот ощущений, где уже не было места ни боли, ни страху, только это всепоглощающее, щемящее единение. Его терпение, столь тщательно выверенное, смотря на всю эту прелесть, наконец достигло предела. Медлительность сменилась нарастающей, неотвратимой силой. Ритм участился, толчки стали глубже, властнее, наполняя тихую комнату звуком их слившегося дыхания и приглушённых стонов. Он приподнял её бедро, меняя угол, и новый, более острый вихрь ощущений заставил её еле сдерживать себя вскрикнуть уже не от боли, а от шквала наслаждения. Его руки крепче сомкнулись на её талии, пальцы впились в кожу, направляя её встречные движения. Тело медленно прильнуло к её спине, тёплое и влажное, прижимая её к матрасу грузом. Его грудь плотно прилегала к её лопаткам, а живот к её пояснице. Лицо он уткнул в изгиб её шеи, и его прерывистое, горячее дыхание обжигало кожу. Его руки нашли свои места с выверенной точностью: одна легла на её плечо, ладонь скользнула вверх, к основанию горла, пальцы легли на ключицу, ощущая под собой бешеный пульс. Другая рука крепко обхватила её бедро, пальцы впились в мягкую кожу, прижимая и направляя её навстречу каждому его глубокому, властному движению. Его шёпот в её ухе был хриплым и нечленораздельным, её собственные звуки терялись в подушке, и в этом полном слиянии не оставалось ничего, кроме нарастающего, всепоглощающего пика. Его движения стали финальными. Он начал вдалбливаться в неё жёстко, глубоко, без остатка, будто вбивая последние гвозди в алтарь их страсти. Каждый толчок доходил до упора, вышибая из её груди короткие, надрывные крики. Всё его тело напряглось в последнем, собранном усилии. Он прижал её к себе, его пальцы впились в её плечо и бедро, пригвождая к месту. Раздался его собственный, сдавленный низкий и хриплый стон, прорвавшийся сквозь стиснутые зубы прямо в её шею. И тогда тело Флинса на мгновение окаменело, прежде чем его прорвало волной финальной разрядки. Глубокие, пульсирующие толчки изнутри затопили её теплом, и это ощущение, смешавшись с её собственным запредельным напряжением, стало тем последним щелчком, что сорвало её с края. Когда пульсация внутри начала стихать, его тело обмякло на ней, тяжелое и полностью отданное. Воздух в комнате гудел от их совместного хриплого и прерывистого дыхания. Он не двигался, его лицо всё ещё было скрыто в её шее, а рука не отпускала её бедро. В тишине, нарушаемой лишь их затухающим дыханием, его голос прозвучал приглушённо: — Так кто это был? Тот, чью кровь пробовали до меня? — Короткая пауза, и он добавляет, как само собой разумеющееся: — И с кем было лучше проведенная ночь? — Что?.. — её голос был хриплым от недавних криков, а в глазах читалось лишь чистое, непонимающее замешательство. Но лишь на мгновение. Затем до неё дошло. Её брови поползли вверх. — Я не говорила, что провела ночь с ним. Воцарилась тишина. Густая, оглушительная. Он не шевелился, его тело всё ещё частично обнимало её, но внезапно возникшая дистанция ощущалась физически. Его взгляд, ещё секунду назад томный и уязвимый, застыл, став отстранённым и нечитаемым. Затем, ровно через три секунды, в его глазах что-то едва заметно дрогнуло. Крошечная точка напряжения растаяла, растворилась в глубине зрачков. Он медленно, почти лениво, опустил голову и прижался губами к её плечу в долгом, беззвучном поцелуе. — Прошу прощения за нескромное предположение, — его голос прозвучал приглушённо, губы шевелились напротив её кожи. В его тоне было и тени радости, и глубокая, почти церемонная умиротворённость. — Впредь буду знать, что ваше внимание к феям ограничивается лишь... гастрономическим интересом. Едва эти слова срываются с его губ, как он резко переворачивается на спину, увлекая её за собой. В одно мгновение она оказывается на нём, её спина прижата к его груди, его руки уже снова крепко держат её бёдра. — Что, прости?.. — успевает она выдохнуть в полном недоумении, ещё не успев осознать смену позиций. Но он уже не слушает. Его губы вновь находят её шею, а его возбуждение, никуда не уходившее, твёрдо упирается в неё снизу. — Это был лишь первый раунд, мисс, — его голос звучит с новой, хищной ноткой, в которой смешались вызов и обещание. — А я только разогрелся.