Часть 2

Катя всегда считала себя человеком разумным. Психолог, почти научный работник, человек логики и фактов. Но если копнуть глубже — в её душе жила та самая девочка, что когда-то, лет в десять, стояла перед зеркалом с зажжённой свечой и шептала: «Пиковая дама, приди…» Конечно, никто не приходил. Ни дама, ни призраки, ни тени. Тогда она делала вид, что не верит, но тайком всё равно перечитывала старые книги о привидениях и ритуалах, подолгу рассматривала странные символы и думала: а вдруг всё-таки бывает? С годами любопытство не исчезло — просто стало утончённее. Теперь она изучала не ритуалы, а психику. Не духов — а тех, кто в них верит. Психология плавно смыкалась с психиатрией, и Катю завораживала эта тонкая грань между нормой и безумием. Её особенно интересовало, что заставляет человека видеть то, чего нет, и почему мозг выбирает галлюцинацию вместо правды. Она знала, что мистика — не наука. Но именно в этой зыбкой области между верой и разумом ей всегда было комфортнее всего. Вопрос короля Балдуина IV прозвучал, как удар грома в ясную ночь. В тишине гостиной его голос разрезал воздух — властный, не терпящий колебаний.              — Но я не ведьма и не колдунья, — тихо сказала она, почти умоляюще. — Я не уверена, что это получится. Свет лампы скользил по металлу, подчеркивая суровые линии маски. — Но ты уже однажды сотворила сие, дитя, — произнёс он торжественно, и в его голосе звучали колокола далёких соборов. — Коли Господь однажды позволил тебе призвать душу из глубины времён — то, быть может, не в гневе он, но в милости своей. А коли в милости — то, может, дар сей дан тебе не во искушение, но во спасение. Катя оцепенела. XII век. Король-прокажённый. Исцелённый. Вернувшийся с её помощью. В её сознании закружились невозможные картины: каменные стены Иерусалима, знамёна, кресты, пыль и солнце — и он, Балдуин, стоящий на стенах города, держащий меч в руке. «Если я верну его назад… это будет не чудо — это будет стирание времени. Переписывание мира. И что тогда будет со мной? С этим веком? С историей?» Мысль звенела в голове, как туго натянутая струна. Но в глубине души, под страхом, теплилось другое чувство — долг. «Я привела его сюда. Значит, я должна найти путь обратно. Это испытание… для нас обоих.» Она опустилась на колени — не перед монархом, а перед судьбой, что сама же вызвала. Свет из окна ложился на серебряную маску, и Катя видела в ней своё отражение — испуганное, но решительное. — Я постараюсь найти способ, Ваше Величество, — прошептала она. — Я прочту хроники, старинные книги, изучу все, что могу. И в сети — там есть все знания мира. Может, я найду путь. Но… я не могу обещать. Она подняла глаза: — Но сначала вам нужно выздороветь. Мы не можем отправить вас обратно в тело, измученное болезнью. Балдуин молчал, глядя на неё пристально. В его глазах не было ни страха, ни сомнения — лишь тихое достоинство. — Разумно, дитя. Не подобает царю возвращаться в свой век в немощи и стыде. Пока длится моё лечение, я познаю ваш век — его нравы, оружие, веру. И ты, будешь мне в том наставницей. Мудрость твоя станет мне доспехом, разум — мечом. Катя кивнула. Горло сжало — то ли от волнения, то ли от осознания, что она, рациональный человек, клянётся обучать мёртвого короля науке двадцать первого века. «Если он реален, я изменила всё, что знала о мире. Если нереален — я сошла с ума. И, пожалуй, не знаю, чего боюсь больше.» За окном дрогнул свет — и вдруг погас. Комната погрузилась в густую, как масло, тьму. Катя поднялась. — Уже ночь, — сказала она тихо. — Вам нужно отдохнуть. И… принять душ. — Душ? — переспросил он, будто повторял священное слово. — Это способ очиститься, — мягко улыбнулась Катя. — Быстро и легко. Она взяла полотенце и повела его по коридору. Ступени его шагов звучали глухо, почти церемониально. Ванная комната встретила их белым сиянием плитки, отражающим мягкий свет ламп. — Просто поверните вот это, — показала она на смеситель. — И вода польётся сама. Теплая, чистая. Без огня, без труда. Король замер. В его мире чистота была роскошью, а мытьё — долгим и зачастую болезненным ритуалом, полным стыда.        — Вода из металла… — прошептал он. — Неиссякаемый источник.. Катя достала флаконы с жидкостью. — Это шампунь и гель. Они очищают кожу и волосы. Вот полотенце — мягкое, как облако. — Шампунь… гель… дивные слова, — пробормотал он. — Ваш век и впрямь пленил стихии и заставил их служить без рабов. — Я оставлю вас, Ваше Величество. Она вышла, закрыв за собой дверь. Балдуин остался один. Белый свет отражался в серебре его маски. Он протянул руку и, подражая ей, повернул кран. Вода — тёплая, послушная — заструилась из стены. Он вздрогнул. Поднёс ладонь. Тепло. Чисто. Без дыма, без чёрных ведер, без крика слуг. Он снял маску. Подставил лицо под струю. Вода стекала по шрамам, по изломанным чертам, по коже, что не чувствовала человеческого прикосновения годами. И впервые за многие лета он не молился — он просто стоял, слушая, как вода шепчет, смывая с него не только грязь, но и прошлое. «Нет слуг, нет дыма, нет стужи. Только чистый, живой поток. Если это колдовство, то оно милостиво.»

***

Комната дышала теплом и покоем. Катя застилала кровать — ту самую, где сама спала каждую ночь. Простыни, натянутые до идеальной гладкости, тихо шуршали под руками. В воздухе витал тонкий запах лаванды и чистоты. «Я не могу позволить ему спать на диване. Он — король. Его величие не зависит от века.» Каждое движение — как жест служения. Она взбивала подушку, приглаживала покрывало, будто готовила ложемент не для гостя, а для священного реликта, вернувшегося из вечности. Комната словно откликалась — смиренно и торжественно. Из ванной доносился звук воды — ровный, умиротворяющий, почти музыкальный. Этот плеск напоминал дыхание другой эпохи: древний источник, журчание реки под крепостными стенами. Катя прислушалась — и на миг ей показалось, что сама реальность мерно пульсирует в унисон с этой водой. Король Балдуин IV, Прокажённый Монарх, омывает своё тело в XXI веке… Мысль была абсурдна — и прекрасна. Катя села на диван, обняв колени, уставившись в темноту. В голове, как светлячки, вспыхивали мысли: хроники, лекарства, древние ритуалы, забытые заклинания. Она уже не различала, где кончается логика и начинается мистика. Её комната стала его покоями. Её время — его королевством. И ночь, словно старая королева, укрыла их обоих своим тяжёлым бархатным плащом. Катя взяла телефон — холодный, как клинок. «Нужно найти врача. Никто не должен задавать вопросов.» Она быстро перебрала имена. Инфекционист — идеальный вариант, но среди знакомых их нет: эта специальность узка, как игольное ушко. Но есть Петя — дерматолог. Почти то, что нужно. Надёжный. Она написала короткое сообщение. Каждая буква давалась тяжело, будто она вводила заклинание, от которого зависела жизнь. Отправила. «Уже поздно. Надеюсь, он ответит. Больше некому написать. Документов у короля нет.» Телефон лег экраном вниз — как будто это могло заглушить тревогу. Минуты текли вязко, как мёд. И вдруг — короткая вибрация, вспышка света. «Ты время видела? Приезжай завтра к 12:00. Но если это заразное — я тебя прибью.» Её плечи сами собой опустились. В груди освободилось место для воздуха, тёплого и живого. В голове пронеслось короткое, чуть ироничное «спасибо», почти шепотом.  В этот момент дверь ванной мягко отворилась. На пороге стоял король Балдуин IV — облачённый в белоснежный халат, непривычно чистый и лёгкий. Маска снова скрывала лицо, но тело держалось иначе: прямая осанка, шаг уверенный, взгляд — чуть спокойнее. Катя поднялась, сердце её било марш. — Ваше Величество, как вы себя чувствуете? — Вода из стены… — голос был глубок, торжественен. — О диво, дитя. Она льётся без ведер, без огня, без труда. Я стоял под ней — и чувствовал, как тело моё впервые за многие лета не горит, но дышит. Милость Господня велика… или твоя наука сильнее, чем мне думалось. Катя улыбнулась: — Я рада, что вам понравилось. Теперь — о ночлеге. Вы будете спать в моей комнате. Кровать там не велика, но удобна. Я останусь здесь, в гостиной.        Балдуин кивнул, принимая эту жертву как должное. Он был Королём, и его комфорт был приоритетом. — И ещё… — она замялась. — Завтра мы должны поехать к врачу.. то есть к лекарю. Вам нужно обследование. Балдуин поднял голову, и взгляд из-под маски стал холоднее. — Лекарь? — слово прозвучало, как вызов. — Ты хочешь, чтоб иной человек узрел меня, знав, что я прокажённый? В моём веке это приговор. Проказа — клеймо, страшнее смерти. Катя сделала шаг ближе. — Ваше Величество, здесь всё иначе. Эта болезнь теперь лечится. Она не проклятие, а диагноз. Вас никто не осудит. Они видят не изгоя — пациента. Она сделала паузу, чтобы дать ему время переварить эту мысль. — И самое главное. Вы хотите вернуться в прошлое, чтобы изменить судьбу Иерусалима, не так ли? Для этого вам нужно быть здоровым.  Король Балдуин долго молчал, его взгляд скользил по комнате, прежде чем остановиться на ней. — Хорошо. Я принимаю твой довод. Пусть будет по-твоему, дитя. Но ты должна быть рядом. Катя выдохнула, чувствуя, как напряжение растворяется в воздухе. — Я буду рядом. Обещаю. — Верю тебе. — он кивнул и чуть мягче добавил: — Господь послал меня в твоё время не для страха, но для надежды. — Тогда — спокойной ночи, Ваше Величество. Она направилась к ванной. А король, с царственной неторопливостью, прошёл в спальню. Матрас прогнулся под ним мягко, будто принял с поклоном. Тело, привыкшее к боли и жесткости, не сразу поверило в покой. Тёплая ткань укрыла его плечи, аромат лаванды напомнил о забытом — о детстве, о чистых постелях в иерусалимском дворце. Из-за стены доносился ровный шум воды. Балдуин слушал его, словно молитву. «Новая вода, новый свет, новое тело… быть может, я и вправду воскрес, чтобы завершить начатое.» Он закрыл глаза. Сон накрыл его не мгновенно, а как море — волной. И впервые за восемь столетий король Иерусалима уснул глубоким сном.

***

Солнечный свет пробивался сквозь тонкую занавеску, мягко разрезая привычный полумрак, в котором обычно жил король. Первые лучи коснулись век — он вздрогнул, сжал глаза. Свет был тёплым, но непривычным, почти дерзким. Первое, что он ощутил, — аромат чистого белья, пахнущего свежестью и цветами. Второе — осознание: вчерашний день не был сном. Он и вправду здесь. В странном, живом мире, где всё движется по иным законам, но сердце бьётся спокойно. Из-за двери доносился тихий звон посуды и ритмичное шипение воды. Запах был густой, обволакивающий — смесь горячей пищи, жареного масла и чего-то терпкого, бодрящего, как запах утреннего костра. Балдуин сел на постели. Тело отзывалось лёгкой болью, но не той, что гложет до костей — болью живой плоти, а не проклятого тела. Он провёл рукой по лицу — маска холодна, привычна. Король встал и направился к источнику запахов. Катя стояла у плиты, в свете утреннего окна, с кружкой кофе в руке. Её глаза были усталыми, но ясными — ночная работа оставила след, но и принесла решимость. На столе — ноутбук, раскрытый на древних схемах, где мистика спорила с медициной. — Доброе утро, дитя, — произнёс Балдуин, опираясь на косяк. Голос был хрипловат, но твёрд. — Что это за терпкий запах? Катя вздрогнула, не заметив, как он вошёл. — Доброе утро, Ваше Величество, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Это кофе. Напиток, который помогает бодрствовать и мыслить яснее. — Напиток для разума? — переспросил он, словно пробуя слова на вкус. — Мир, где разум требует поддержки… любопытно. — В нашем мире — без этого сложно, — отозвалась она тихо, ставя перед ним тарелку с овсянкой и кусочками фруктов. — Завтрак. Он даст силы перед дорогой. Балдуин посмотрел на еду долго, как на реликвию. В его мире пища была суровой, часто безвкусной, а здесь — цвет, аромат, порядок. Он вдохнул запах — и в нём ощутил не просто еду, а заботу. Катя поставила рядом чашку чая и, чувствуя лёгкое смущение, отошла. Она знала: он снимет маску только в одиночестве. Это часть его достоинства. И потому оставила его в тишине, как покойника — с молитвой, но без свидетелей. Через несколько минут он появился в гостиной. Маска вернулась на место, но в его голосе звучала непривычная мягкость: — Твои плоды и каша… удивительны. Никогда не думал, что простая еда может быть столь щедрым даром. Твой мир умеет творить из повседневности благословение. Катя невольно улыбнулась. — Я рада, Ваше Величество. А теперь о более насущном. Одежда. Вы не можете поехать в больницу в халате или в своих королевских одеждах. Это привлечет слишком много внимания. Катя подошла к своему платяному шкафу и начала перебирать вещи. — Я ищу что-то, что осталось от моих… бывших друзей. Что-то, что позволит вам слиться с толпой. Она вытащила джинсы, серую толстовку с капюшоном и темную куртку. — Это джинсы и толстовка. В это одеваются все, — сказала Катя, протягивая вещи Балдуину. Он посмотрел на странные, синие штаны и мешковатую кофту. — Я понимаю, — сказал он, с неохотой принимая это унижение. Катя подошла к нему и протянула тонкий, белый предмет. — А это респиратор. Он закрывает нижнюю половину лица. Многие люди носят их здесь, если болеют или боятся болезней. Это не вызовет подозрений. А сверху наденьте капюшон от толстовки. Скроет волосы и лоб. Он взял маску, покрутил в руках, будто рассматривал диковину. — Маска, скрывающая лицо… как же иронично, — тихо произнёс он. — Я носил её, чтобы не пугать других. Теперь — чтобы не быть замеченным. Века меняются, но человек всё так же прячется. Когда он надел одежду и вышел, Катя на миг застыла. Перед ней стоял человек двух миров: капюшон скрывал серебро, маска — след древней болезни, а в осанке всё ещё звучало королевское величие. Он выглядел странно — и всё же величественно, словно изгнанный монарх, ступивший в новое время. — Готов, — сказал он спокойно. — Веди, дитя. Катя кивнула, чувствуя, как реальность снова сдвигается — будто время покорно расступалось перед ними.

***

На улице их ждало чудо, которое Балдуин раньше видел лишь мельком в ночной мгле: ярко-жёлтая карета из железа — такси — опустилась у порога, выпуская низкий гул, похожий на рык зверя. Свет фар рассек стену дома и нарисовал на ней полосы электричества, которые дрожали, будто на них плясали призраки нового века. «Железный демон, что приходит по зову. Без лошадей, без поводьев — движим внутренним пламенем. Дьявольская магия, но... удобная.» — Садитесь, — сказала Катя и открыла заднюю дверцу. Балдуин, привыкший к величественной посадке на боевого коня, склонился и неловко втиснулся в тесное сиденье. Кожаная обивка слабо скрипнула — звук чуждый для его уха, но в то же время более удобный, чем седло. Катя села рядом; их плечи почти коснулись, и это прикосновение, простое и не воинственное, было для него новым, и потому странным. Когда автомобиль тронулся, он инстинктивно вжал спину в кресло и уткнулся взглядом в окно. Город разворачивался перед ним, как карта чужой страны, сотканная из стекла и света. Дома тянулись вверх, словно утёсы, высеченные руками гигантов. Их грани блестели и переливались, захватывая закат, небо и неоновые вывески, которые мигали и меняли образы — живые картины, рассказывавшие о товарах, шоу и чудесах. Улицы были рекой, где плёлся людской поток: люди с накрытыми ушами, говорящие в пустоту; те, кто несёт пакеты с продуктами, как трофеи; молодёжь, погружённая в свои «скрижали», в которых мир тонул и рождался заново. Гул моторов, сигналов и голосов складывался в единый низкий хор — современный шепот мегаполиса. В воздухе смешались запахи: терпкий выхлоп машин, сладковатый дым уличной еды, влажный метал и аромат кофе, врывающийся из открытых витрин. — Клянусь святым Гробом Господним, — прошептал он, и слова эти прозвучали не только как молитва, но и как приговор, — город сей без меры. Его стены — не камни, а небо; его светильники — звёзды, пойманные в хрусталь. Катя улыбнулась. — Это всего лишь несколько улиц, Ваше Величество. Наш мир гораздо больше, — сказала она, и в её голосе не было снисхождения, а было спокойное наставление. Он не ответил. В его взгляде не было ни ужаса, ни слепого восхищения — был расчётный, холодный прицел военного ума. В голове уже складывались карты и схемы: шаги, точки, маршруты. Его глаза, привыкшие выискивать слабое место в крепости, теперь смотрели на светящиеся вывески и людей с тем же хищным интересом.

***

Через полчаса они вошли в частную клинику. Воздух здесь был холодно-стерильным, пахло антисептиками и лекарствами — смесь, вызывавшая тревогу и странное ощущение безопасности. Свет белых ламп разливался по стенам, как зимний полдень, безжизненный, но честный. Катя уверенно направилась к стойке, где уже стоял высокий мужчина в белом халате. Петя был молод, коротко острижен, и с уставшими глазами человека, привыкшего видеть слишком многое.  — Катя! Наконец-то! — воскликнул он и, не колеблясь, обнял её. Балдуин замер, его взгляд потемнел за серебряной маской.  «Дерзость! Он касается её, как супруг или брат. А ведь она — дева, что помогает мне. Неужто в этом мире честь не стоит даже касания?» — Петя, спасибо, — быстро проговорила Катя, чувствуя легкое напряжение, исходящее от Короля. — Это мой друг. У него серьёзная кожная болезнь. Пожалуйста, посмотри его. — Конечно, — ответил Пётр.  Он кивнул Кате, затем взглянул на пациента — и невольно задержал дыхание. Перед ним стоял высокий мужчина с осанкой рыцаря, в перчатках, с маской на лице и взглядом, от которого становилось неловко. — Здравствуйте, — сказал врач, беря в руки бумагу со стойки. — Проходите в кабинет. — Я подожду за дверью, хорошо? — Как изволишь, дитя, — произнёс Балдуин. — Мужчина должен встречать свои битвы сам. Катя не стала заходить, пока шел осмотр она думала. «Петя тоже его видит — значит, это не галлюцинации. Всё настоящее. Ты действительно вызвала мёртвого короля XII века. Что ты натворила? Он требует вернуться в своё время, и отказ невозможен. Если он изменит ход истории, вина будет на тебе — и, возможно, тебя самой больше не станет.» Петя усадил короля и, доставая перчатки, начал спокойно, как всегда: — Скажите, пожалуйста… как давно у вас начались проблемы с кожей? Балдуин посмотрел на врача внимательно, будто взвешивал, можно ли ему доверить тайну своего тела. — С юных лет, — произнёс он медленно. — Сей недуг сопровождал меня от отрочества. Тогда кожа моя начала бледнеть и трескаться, и боль вошла в меня, как верный спутник. Петя моргнул, слегка улыбнулся — не от насмешки, а от странности фразы. — С детства, значит… И вы лечились как-то? Может, принимали препараты? Король покачал головой: — Лекарь мой, старец мудрый, мазями натирал язвы и читал молитвы над ними. Так мы отгоняли зло, что грызло плоть. Петя приподнял брови, не зная, смеяться или плакать. — Молитвы, говорите… — Он кашлянул. — А кровь вы когда-нибудь сдавали? Анализы? Балдуин нахмурился, будто услышал чужое слово. — Кровь я проливал лишь в сражениях, а не в сосудах. Если ты о жертве говоришь — нет, не приносил таковой. Петя на секунду застыл, затем тихо выдохнул и, стараясь сохранить серьёзность, сказал: — Понял… Хорошо. Тогда давайте посмотрим.  Пётр осматривал пациента молча. Лишь короткий вздох вырвался из его груди, когда он впервые увидел поражённую кожу. Но, как и подобает врачу, он тут же собрался, взял инструменты и работал спокойно. Он осмотрел кожу на лице, руках, плечах — бледную, с язвами, местами воспалённую, с признаками старых ран. Балдуин сидел неподвижно, словно под пыткой, не издавая ни звука. — Мы возьмём немного крови для экспресс теста, — сказал врач, подготавливая шприц. — Просто укол, не бойтесь. Балдуин наблюдал внимательно. Когда игла вошла в вену, он не шелохнулся, только произнёс вполголоса, с оттенком иронии: — Вижу, у вас своя форма кровопускания. Быстро… без молитвы. Петя невольно усмехнулся: — Да, у нас всё по науке. Он заполнил пробирку и вставил её в аппарат. Через несколько минут на экране появились результаты. Петя нахмурился, кивнул сам себе и позвал Катю.  — Итак, диагноз подтверждён. Это болезнь Хансена, или, как говорили раньше, проказа. У вас тяжёлая форма — уже есть некроз тканей и потеря чувствительности. Балдуин не шелохнулся. Лишь слегка поднял подбородок. Пётр продолжил: — Но… болезнь излечима. Катя облегчённо выдохнула. Король лишь кивнул, как воин, принявший условия договора. — Лечение займёт много месяцев. Антибиотики, покой, уход за язвами, массаж для стимуляции кровообращения. И вам нельзя перенапрягаться. Выпишу антибиотик и мазь, чтобы снять раздражение. Он повернулся к Балдуину: — Принимать таблетки два раза в день, мазь наносить утром и вечером. Никаких физических нагрузок, пока кожа не восстановится. — Сколь времени должно пройти, дабы я снова мог держать меч? — спросил Балдуин. Петя усмехнулся, глядя на него с лёгкой растерянностью: — Сначала научимся держать ложку без боли. А там посмотрим. Король кивнул серьёзно, как будто услышал военный приказ. — Всякая победа начинается с малого. Пусть будет так. — И ещё одно. Вам стоит посетить офтальмолога. Катя приподняла брови. — Проблемы со зрением? — Возможно, — ответил врач. — Я заметил воспаление белков глаз и помутнение роговицы. Это частое осложнение при болезни Хансена. Нужно обследование у специалиста, подобрать капли и проверить зрение. Иначе могут начаться необратимые процессы. Балдуин нахмурился, непонимающе переведя взгляд на Катю. — Офтальмолог… что это за чин? — спросил он с осторожным любопытством. Катя чуть улыбнулась, стараясь не выдать растерянности. — Это врач, который лечит глаза.  Она быстро повернулась к Пете: — У тебя есть знакомые офтальмологи, которые примут без документов? Тот пожал плечами, сухо, без задней мысли: — За деньги тебе сделают что хочешь. «За деньги сделают что хочешь…» — медленно повторил про себя король, будто пробуя вкус слов. В его памяти вспыхнули лица придворных лекарей, которые склонялись перед золотом сильных мира сего и отворачивались от бедняков. «И в этом веке всё так же. Монета и титул остаются пропуском к милосердию. Только одеяния сменились, да дома стали из стекла…» Пётр тем временем заполнил рецепт, протянул Кате лист и добавил: — Не волнуйся. Проказа не так заразна и страшна, как раньше думали. Обычно заражаются люди со слабым иммунитетом. Следи, чтобы он носил респиратор в людных местах. А тебе выпишу витамины и антисептики. Катя поблагодарила и крепко пожала руку. Балдуин поднялся. Его голос прозвучал торжественно, словно под сводами храма: — Лекарь, благодарю тебя. Ты дал мне не просто исцеление, но дар, что выше всех — надежду. Да воздаст тебе Господь сторицею. Пётр лишь усмехнулся, привыкший к странным благодарностям от пациентов, не зная, что сейчас перед ним говорил человек из XII века. Катя попрощалась и повела короля к выходу. Но не успели они дойти до двери, как голос Пети окликнул: — Катя, подожди секунду! Она подошла, прижимая к груди рецепт с назначениями. — Что такое? Петя понизил голос, глядя в сторону двери, за которой исчез Балдуин: — Откуда твой… друг? — В смысле? — насторожилась она. — Он странный. У него нет документов, лечили его молитвами. Ты его откуда взяла? Из секты? Может, позвонить в полицию — вдруг другим людям тоже нужна помощь? Катя выдохнула, стараясь не улыбнуться. — Нет, Петя. Он не из секты. Просто из… очень глухой деревни. Вдали от цивилизации. Там всё по старинке. Но я займусь его лечением. «Как же не хочется ему врать. Но что я могла сказать? Что он — король из двенадцатого столетия, воскресший среди неоновых вывесок и антибиотиков? Нет, Петя бы просто не понял…» Петя смотрел на неё с недоверием, но кивнул: — Ладно. Только аккуратнее. Она кивнула в ответ, уже готовая уйти, но он остановил её ещё раз: — Я напишу тебе номер офтальмолога, который примет вас без документов. Хороший специалист. — Он быстро черканул что-то на бумаге и протянул ей. — Позвони завтра, скажешь, что от меня. Катя тепло улыбнулась ему, стараясь, чтобы голос звучал спокойно: — Спасибо, ты очень помог, правда.  Она сжала бумажку с номером, чувствуя, как между её пальцев проступает дрожь — не от страха, а от осознания, что теперь ей придётся оберегать не только его тайну, но и своё собственное безумие. Катя вышла из кабинета, и дверь за ней мягко захлопнулась.

***

Она шла молча, держа в руках рецепт и номер телефона. Балдуин же смотрел на аптеку впереди и думал: «Вот оно — моё новое войско. Не из рыцарей и мечей, но из стеклянных склянок и порошков. Странно, но, быть может, это и есть оружие будущего.» — Ваше Величество, — начала Катя, убирая в сумку номер телефона офтальмолога. — Доктор подтвердил: лечение будет долгим. Понадобится время и покой. Она глубоко вдохнула, словно решаясь на что-то трудное: — Я возьму отпуск. Иначе не смогу совмещать уход, поиски информации о ритуале и работу. «А если он сотрет меня с лица Земли, то мне вообще работа не нужна будет.» Король медленно повернул голову. Он смотрел на её профиль — упрямо собранный, усталый, но светлый. «Она жертвует своим пропитанием ради меня. Делает это без принуждения, без надежды на награду. В моём мире за подобное я бы даровал ей земли и титул. А она не просит ни власти, ни золота. Какое же это редкое благородство.» — Ты жертвуешь многим, дитя, — произнёс он тихо, но в его голосе слышалось благородное достоинство. — Я не в силах воздать тебе ныне за твою преданность. Катя покачала головой. — Я не жду награды, Ваше Величество. Мой долг — помочь вам вернуться. Король внезапно напрягся. Его голос стал холодным и резким, словно натянутая струна: — Скажи мне, дитя… что связывает тебя с тем лекарем? Катя замерла. — Простите? — переспросила она, не веря, что расслышала правильно. — Я видел, как он коснулся тебя, — произнёс Балдуин, глядя прямо перед собой. — В моём мире так дозволено было лишь мужу, брату или отцу. Если мужчина и женщина, не состоящие в браке или кровной связи, касались друг друга столь вольно — то было бы признано великим бесчестьем. Блудом. Катя невольно усмехнулась, хотя понимала, что это может прозвучать неуважительно. — Ваше Величество, в нашем времени это просто знак дружбы. Люди так приветствуют друг друга. Это называется «объятия». Здесь за это не казнят и не осуждают. — Дерзость… — тихо, почти с горечью прошептал король, качнув головой. — У вас и прикосновение ныне не имеет цены? «Господь слишком далёк от этого века. Здесь честь и добродетель расточаются, как зерно из прорвавшегося мешка. Они касаются друг друга, словно душа и тело — ничто.» Катя, наблюдая за ним, мгновенно поняла — в его словах не ревность. Это боль. «Он просто не понимает. Столько лет без человеческого тепла сделали его чужим живым людям. Даже дружеское прикосновение он воспринимает как вторжение или соблазн.» — Ваше Величество, — сказала она мягко, но твёрдо. — У нас многое изменилось. Иногда прикосновение — это просто знак приветствия или благодарности. Только и всего. Балдуин молчал. «В их мире прикосновение стало обыденным… тело — игрушкой, а близость — словом без смысла. Быть может, Господь привёл меня сюда не за исцелением плоти, а за испытанием духа.» Они зашли в аптеку. Короля Балдуина поразило изобилие стеклянных витрин, заполненных тысячами флаконов, разноцветных таблеток и странных упаковок. — Почему их так много, дитя? — он указал на полку с витаминами. — У вас сотни лекарств от одной боли? Разве знание не должно быть простым? — Медицина разделила знания на множество частей, — объяснила Катя, пока провизор отпускал им антибиотики. — Каждая таблетка лечит что-то свое, очень конкретное. Мы лечим не только болезни, но и симптомы. После аптеки они зашли в супермаркет. Здесь Короля ждал новый, ещё более масштабный шок. Он стоял посреди огромного зала, и его глаза, привыкшие к скудности осад и средневековому голоду, широко раскрылись. Ряды с едой тянулись, казалось, до бесконечности. Фрукты и овощи всех сезонов, яркие и свежие, лежали в таких количествах, что могли бы прокормить его войско месяцами. Он видел изобилие мяса — не только вяленого или соленого, но и свежего, в вакуумной упаковке. Холодильники ломились от рыбы, сыров и яиц. А целые ряды были заставлены алкоголем — крепкими, прозрачными напитками, о которых он даже не слышал. В его мире пили в основном слабое, разбавленное вино. — Этот город не голодает? — прошептал он, глядя на гору апельсинов. — В моё время такое изобилие было только на королевских пирах. И здесь это доступно каждому? — Здесь пища не является главной проблемой, Ваше Величество, — ответила Катя, кидая в корзину мясо и брокколи. — Наши проблемы другие.

***

Вернувшись в квартиру, Балдуин сразу направился в спальню. Толстовка и джинсы, хоть и были практичными, но угнетали его дух. Он быстро переоделся в чистый халат, который давал ему больше чувства свободы и достоинства. Тем временем Катя на кухне включила музыку. Энергичные, ритмичные звуки заполнили квартиру, и она, напевая, начала готовить. — На ужин мясо по-французски! — объявила она самой себе и принялась нарезать лук и картофель. Балдуин вышел из спальни. Он медленно подошёл к проему и остановился. Катя стояла у плиты, пританцовывая в такт быстрому ритму. Она выглядела расслабленной и счастливой. Дом наполнился сложным, манящим ароматом жареного мяса и специй. Для Балдуина, привыкшего к поклонению и строжайшему этикету, видеть кого-то столь раскованным в его присутствии было потрясением. Он не стал нарушать этот странный, умиротворяющий момент. Молча развернувшись, он вернулся в комнату. Подошёл к книжной полке, которую Катя показывала ранее, и выбрал первый том, который привлек его внимание: история Древнего Рима. Усевшись на диване, Король Балдуин IV, правитель, который должен был быть мертв восемь веков, погрузился в чтение о цезарях, пока из кухни доносился незнакомый ритм и божественный аромат готовящейся еды. Запах запеченного мяса, лука и сыра, исходящий из духовки, был столь же могущественным, как и войско Крестоносцев. Катя, закончив, оповестила Короля. — Ужин готов, Ваше Величество. Король Балдуин IV, оторвавшись от книге о Древнем Риме, медленно проследовал на кухню. Катя поставила перед ним тарелку с мясом по-французски и овощами, а рядом — бокал с водой и таблетками, что назначил врач. — Приятного аппетита, после еды выпейте таблетки, — сказала она, и прежде чем он успел ответить, вышла из кухни. — Благодарю, дитя, — пробормотал он в пустоту, провожая её взглядом. Король прекрасно понимал, что дни его уединения сочтены. Врач назначил обработку ран и массаж, и для этого Кате придется видеть его тело и лицо. Он не хотел этого, даже если знал, что она его «ведьма», его спасительница. Ему было страшно вновь увидеть этот взгляд — взгляд, полный отвращения или жалости, который он так часто ловил в глазах придворных в прошлом. Он снял маску. Отрезал кусок мяса, пропитанный соусом. Вкусовой восторг был мгновенным и ошеломляющим. Этот вкус не просто превосходил, он уничтожал все, что он ел в XII веке. Его вкусовые рецепторы, словно вырвавшись из плена, жадно требовали большего. «Если всё сработает, и я вернусь в прошлое... Как я буду скучать по этой пище и этим ароматам?» Он поднял бокал с водой. В его голове созрел дерзкий, но логичный план. «Может, взять ее с собой? Она могла бы готовить для меня. Её знание о медицине и кулинарии сделало бы моё правление несокрушимым» Он всерьез задумался об этом, обдумывая, как убедить ее покинуть свой странный мир. Пока Король трапезничал, Катя сидела в гостиной с ноутбуком. На экране мелькали обучающие видео: врач в белом халате показывал, как делать массаж для стимуляции кровообращения и восстановления чувствительности. Она была настолько увлечена, запоминая круговые движения и технику растирания, что не услышала, как Король вернулся в комнату. Он подошел сзади, тихо, как тень, и тоже стал смотреть на экран. Наконец, она почувствовала его присутствие и вздрогнула, обернувшись. — Ох, Ваше Величество! — Катя тут же улыбнулась. — Вы как раз вовремя. Я смотрела, как правильно делать массаж. Король кивнул, его взгляд был по-прежнему серьезен.

***

Комната была полутёмной, пропитанной запахом эвкалипта и старого дерева. Лампа горела ровным пламенем, свет скользил по краям мебели, не задевая тени в углах. Балдуин сидел неподвижно, будто снова оказался перед судом — не небесным, а человеческим. Он ждал. Ждал того мгновения, когда на лице Кати появится то, что он привык видеть: отвращение, жалость, испуг.  Она протянула ему сложенное полотенце — белое, плотное. — Укройтесь, — сказала она тихо. Он кивнул, не отвечая. Слово «стыд» вдруг показалось ему излишним — слишком слабым, чтобы выразить то, что он чувствовал. Катя отвернулась, пока он прикрывал себя, и этот малый жест уважения ранил его сильнее, чем любое слово. В нем была доброта, не требующая благодарности. Она подошла ближе, взяла банку с мазью и выдохнула — коротко, словно настраиваясь. — Начнём со спины, — сказала она. Когда её пальцы коснулись его кожи, всё вокруг словно затихло. Под пальцами — неровность, следы старых ран. И всё же — живое тепло. «Он настоящий…Не дух, не плод воображения. Настоящий человек, дыхание которого я слышу.» Она медленно втирала мазь, следуя советам из учебного видео. Её руки двигались осторожно, но уверенно. И всё же сердце билось чаще, чем следовало. «Только сегодня он говорил, что прикосновения священны, что без брака — это блуд. Что он чувствует сейчас, когда я касаюсь его? Считает ли это грехом?» Балдуин сидел прямо, неподвижно, словно перед судом. Он чувствовал каждое её прикосновение — не как боль, а как тихое возрождение. «Она не боится. Не прячет взгляд, не морщится. Что же в ней есть такого? Милосердие или безумие? Раньше меня касался лишь старый лекарь. Его руки — костлявые, как пергамент, пахнущие серой и ладаном. От них исходила боль, не жизнь. А ныне… её руки мягки, как молитва. От её взгляда я сгораю от стыда, а от прикосновений рождается мир. Это ли не грех? Но она лечит…» Катя склонилась ближе, её дыхание чуть касалось его кожи. Она ощущала его напряжение, чувствовала, как мышцы медленно уступают её движениям. Каждый мазок мази был как штрих по старинной фреске. «Так обрабатывают древние иконы, чтобы не стереть лик, даже если краска уже осыпалась.» Катя перешла к шее, потом к плечам, и наконец — к животу. Балдуин не шелохнулся, лишь дыхание стало глубже. Она мазала кожу мазью — медленно, осторожно, обходя язвы, не касаясь лишнего. Там, где кожа огрубела, — мягкое нажатие. Где истончилась — лёгкий штрих, почти касание воздуха. Воздух между ними был наполнен тишиной, почти молитвенной. — Скажи, дитя, — нарушил он молчание, — чем ныне воюют люди твоего века? Какие мечи куют из света и огня? Катя замерла. Она знала — перед ней не просто больной, а властитель, привыкший превращать знание в силу. — У нас есть автоматы, — тихо сказала она. — Они стреляют не стрелами, а пулями — сотнями в минуту. Один человек может сокрушить целый отряд. А есть оружие страшнее: то, что высвобождает энергию самого вещества. Атом. Одна бомба — и города исчезают. Не от меча, не от огня, а от света, который убивает всё живое. Балдуин медленно поднял голову. — Свет, что несёт смерть… — прошептал он. — Вы отняли у Бога молнию и сделали её своим знаменем. В его уме вспыхивали карты сражений, укрепления, потоки жара и света. Но мысль о том, что одна рука может разрушить целый мир, звучала не как победа — как приговор. — Это не сила. Это испытание, — сказала она. — Знание без совести делает человека слепым. Он кивнул, и в его движении было что-то похожее на молитву. — Я видел гибель городов, — произнёс он медленно. — Но ни одно пламя не пожирало души так быстро, как ваше. Век чудес… и век без меры. Она опустила взгляд. «Он говорит, как будто судит не людей — эпоху. И, может быть, прав. Может, мы действительно перестали быть воинами и стали богами без веры.» Катя молчала. Только её дыхание и шорох мази заполняли пространство. — Мы летаем, — сказала она вдруг, будто желая вернуть разговор к свету. — В небо, выше облаков. Видим землю, как маленький голубой шар. Люди были даже на Луне. Он поднял на неё взгляд. В глазах — трепет, похожий на детское изумление. — Летать… видеть землю из бездны небес. Это ли не дерзость? Вы коснулись звёзд, не дрожа перед карающей десницей? Катя улыбнулась. — Мы всё ещё дрожим. Только теперь — от восторга. Мы ищем не власть, а понимание. Хотим узнать, кто мы, и куда можем дойти. Балдуин закрыл глаза, и лицо его озарила тихая тень улыбки. — Тогда, может быть, вы не изменились, — сказал он. — В каждом веке человек всё так же идёт на войну с неизвестным: раньше — с мечом, теперь — с крыльями. Она посмотрела на него — усталого, возвышенного, как мраморный святой. «Он из века, где верили в Бога. А я — из века, где верят в возможности. Но, может, это одно и то же?» Катя улыбнулась, но глаза её были серьёзны. Она мягко растёрла последние следы мази. Его кожа чуть дрожала от усталости. Балдуин, глядя в пол, думал: «Её прикосновения — дар. Через них исцеляет Сам Господь. Её знания — как священное искусство врачевания. С таким знанием можно спасти целое королевство. Я заберу её с собой.» Но как ее заставить оставить этот мир, полный «чудес»? Чем она дорожит? Что держит ее здесь? Балдуин решил узнать. — Дитя, — произнес он, его голос был мягче, чем обычно. — Ты много знаешь обо мне. Ты знаешь историю моего Иерусалима. Поведай мне о себе. — Обо мне? Несколько месяцев назад окончила учёбу на психолога. Пока что у меня не так много пациентов. Но я стараюсь им помочь. — Психолог? — переспросил он. — Что это за титул? Катя улыбнулась чуть растерянно: — Это не титул, Ваше Величество. Это моя работа. Я помогаю людям справляться с их внутренними сражениями, их мыслями, их страхами. Я лечу не тело, а разум и душу. С детства мне нравилось разбираться в этом, и я поняла, что люблю помогать людям находить мир внутри себя. Балдуин, задумавшись над её словами, опустил взгляд. — Целитель души… — сказал он тихо. — В моё время души лечили иначе. Священники принимали исповедь, слушали скорбь людей и отпускали грехи. Они говорили от имени Бога. А ты, дитя, говоришь от имени человека. Катя чуть улыбнулась. — Наверное, в этом и есть наша разница, — сказала она. — Тогда человек шёл к священнику, чтобы услышать прощение. А теперь — к психологу, чтобы научиться прощать себя. Король поднял на неё взгляд, и в нём мелькнуло что-то похожее на уважение. — Значит, ты исповедуешь без алтаря, — сказал он. — Без креста, но с верой. — Может быть, — ответила Катя, — только я не отпускаю грехи. Я просто помогаю понять, что с ними можно жить. Они еще немного поговорили о ее профессии, о сложностях современного мира, но Король чувствовал, что ответа на главный вопрос — что держит ее здесь — он пока не получил. Катя отложила тюбик мази и вытерла руки влажной салфеткой. Мазь уже впиталась, оставив на коже лёгкий блеск и тонкий запах трав. — На сегодня всё, — сказала она спокойно, словно обрывая заклинание. — Вам нужно отдыхать, Ваше Величество. Завтра… я хочу показать вам одно место. Думаю, вам понравится. — Место? — переспросил Балдуин, чуть приподняв бровь. В его голосе прозвучала сдержанная настороженность, но в глубине взгляда мелькнула искра любопытства. — Да, — ответила Катя с мягкой улыбкой. — Просто доверьтесь. Король кивнул. Его движения были неторопливы, словно каждое — продолжение древнего обряда. Он поднялся и направился к спальне. Усталость давила на плечи, но внутри тлело странное чувство — лёгкое, как дым после молитвы, и неожиданно тёплое. Он лёг на кровать, не раздеваясь полностью, только снял маску и перчатки. Некоторое время лежал неподвижно, прислушиваясь. Шум города пробивался сквозь стены, будто далёкое дыхание гиганта: гул машин, редкие голоса внизу, звуки, которых его мир не знал. Где-то рядом тихо щёлкнула дверь — Катя пошла на кухню. Зазвенела посуда, зашипел чайник, потом её шаги снова вернулись в комнату. Дождь за окном не утихал. Капли стучали по стеклу, словно считывали время, которого у него когда-то не было. Он слушал этот странный, живой ритм современного мира — и не заметил, как глаза сами сомкнулись. Перед сном ему почудилось, будто за окном кто-то поёт без слов — тихо, как молитва, растворяющаяся в шуме дождя. Катя же не спешила ложиться. Она сделала себе крепкий кофе, глотнула обжигающий напиток и, устроившись за ноутбуком, включила телевизор — фоном, чтобы не было слишком тихо. На экране кто-то говорил о политике, но слова тонули в её мыслях. Она открыла браузер и набрала в поиске: «Перемещение во времени ритуал». Страницы мелькали одна за другой, большинство — ерунда, мистические блоги и форумные байки. Но один заголовок заставил её замереть. На старом, почти забытом сайте, ещё с начала двухтысячных, она увидела статью: «Ключи времени: обряд возвращения души сквозь века». В тексте говорилось о древнем ритуале, где имя умершего, кровь и свеча становились «ключами» между эпохами. Катя перечитывала строчки, и сердце стучало быстрее: каждое слово слишком напоминало тот странный, отчаянный обряд, который она провела в ту ночь. Она сохранила ссылку в закладки. За окном дождь всё ещё шёл. Свет монитора отражался в её глазах, словно отголосок другой реальности. Катя допила кофе и прошептала — почти неслышно, будто боялась, что кто-то услышит: — Что же я наделала… Она закрыла ноутбук, и комната погрузилась в мягкий полумрак. Где-то за стеной спал король, человек из прошлого. А в её голове медленно начинала складываться новая истина: Всё это — лишь начало.