Часть 5

Утро выдалось серым и влажным. За окнами висел туман, такой плотный, будто дом стоял внутри облака. По стеклу медленно скатывались крупные капли. Дождь то усиливался, то почти прекращался, и тишина квартиры казалась ещё глуше от этого равномерного, сонного стука. Король проснулся раньше времени, как это было в последние дни. Он поднялся на локтях и прислушался — привычно, внимательно, почти настороженно. В квартире стояла странная, непривычная пустота. Не было ни шагов, ни звона посуды, ни мягкого гудения электрического чайника, к которому он уже успел привыкнуть. Балдуин нахмурился, ощутив что-то похожее на укол разочарования — быстрый, почти детский. «Она опять ушла… Как вчера? Или спит?» Мысль была неприятной. И неловкой. Ему вовсе не подобало переживать из-за того, что женщина не встала поутру. Но тишина давила, как пустой тронный зал до начала аудиенции. Он осторожно поднялся, накинул халат и вышел в коридор. В воздухе стоял запах ночного холода и чуть уловимый аромат её духов, приглушённый сном и временем. Гостиная встретила полумраком. И сначала король решил, что она пуста, но стоило глазам привыкнуть, как он заметил — на диване, укрытая одеялом почти до самого подбородка, тихо спала Катя. Её волосы растрепались и лежали на подушке мягким беспорядком. Лицо было чуть открыто — ровно настолько, чтобы видно было спокойный рисунок бровей и закрытые, крепко сомкнутые веки. Она дышала глубоко, устало, как человек, которого сон наконец догнал после долгих бессонных ночей. Король на мгновение замер. Неожиданное облегчение прокатилось по грудной клетке — тихое, почти стыдное. Балдуин хотел выйти так же тихо, как вошёл, не потревожив её, но когда он сделал шаг, деревянный пол под его ногой предательски скрипнул. Катя дёрнулась, глаза открылись — сонные, затуманенные, пытающиеся фокусироваться. Несколько секунд она просто смотрела на него, будто не понимая, где находится. — Ты здесь, — тихо произнёс он, голос ниже обычного. — А где мне ещё быть? — хрипловато ответила она утренним голосом. Он моргнул, растерявшись. — Я подумал… что ты ушла, как вчера. Она зевнула и потянулась под одеялом. — Нет. Я просто… спала. И мне так лень вставать… Эта открытость — простая, бесхитростная, совершенно ничем не прикрытая — удивила его сильнее, чем если бы она сказала что-то дерзкое. Женщины его времени не позволяли себе подобных признаний — особенно в присутствии мужчины. Он едва заметно приподнял брови. — Ты говоришь это… прямо. — Так это же правда, — пробормотала она, в попытке стряхнуть остатки сна. — Но надо готовить завтрак. Она нехотя выбралась из-под одеяла, прошла на кухню и открыла холодильник. Несколько секунд молчания, потом — тяжёлый вздох. — Пара яиц, варенье, майонез, вчерашний суп. И всё. Даже хлеба нет. Она обернулась к нему: — А чем вы… завтракали обычно? В вашем времени? Король подошёл ближе, опираясь на стол, и ответил спокойно, без пафоса — но с той естественной уверенностью, которую не спрячешь: — Завтрак — это обычай простого люда. Знать по утрам не ест. Молится, затем принимает послов. Лишь в походах ради силы мы позволяли себе раннюю трапезу. Катя приподняла бровь. — Правда? Вы раньше этого не говорили… И что вы ели в походах? Он перечислил то, что знал с молодости, чуть поднимая подбородок — будто диктовал нечто привычное, почти церемониальное: — Оливки, хлеб, козий сыр, вино. Иногда сушёные плоды. Только то, что можно взять в дорогу. Катя тихо хмыкнула: — Получается, когда я училась в университете и постоянно убегала утром без завтрака… я была вроде как из рода знати? Сказано было в шутку, но голос звучал ещё сонно. Король посмотрел на неё внимательнее — словно пытаясь понять, где в этой фразе смысл, а где насмешка. И всё же угол его губ едва заметно дрогнул. Тихая, очень короткая улыбка. Та, что появляется у человека, который не привык смеяться вслух. Катя уловила это и сама улыбнулась. — Завтраки у нас будут без вина, — добавила она. — Вам нельзя. Он медленно моргнул. — Нельзя? — переспросил он так, будто само слово прозвучало непривычно. Слишком уж давно никто не говорил ему подобного — ни в приказном тоне, ни в заботливом. — Да, — спокойно ответила Катя. — Вы пьёте антибиотики. Они несовместимы с алкоголем. Король удивился почти по-настоящему — искренне. В его эпохе не было ни лекарств такого рода, ни запретов, связанных с ними. Он привык, что запреты касаются других, но не короля. Катя вдохнула глубже и открыла приложение доставки. «Раз уж завтракать — так по правилам XII века.» Она выбрала всё то, что он перечислил: оливки, сыр, свежий хлеб, сухофрукты. Вино пропустила, даже не рассматривая. Оформление прошло быстро. На экране появилось: “Доставка приедет в течение 15 минут.” Пальцы сами собой листнули дальше. Она всё это время почти не заходила в соцсети — король занял её жизнь настолько плотно, что сообщения и уведомления отодвинулись куда-то на задний план. Теперь же экран вспыхнул непрочитанным хаосом. Рабочий чат. Как обычно десятки уведомлений. Кто-то что-то обсуждал, выкладывал документы, ругался про отчёты. Катя устало пробежалась глазами и подумала: «Мне это больше не нужно.»  Она нажала кнопку «покинуть чат». Телефон спросил подтверждение — она кивнула машинально. Дальше — несколько новостных групп города, где она давно не появлялась. Пропуск.  Сообщение от коллеги, той самой, с которой они каждый день пили кофе в перерывах. «Ты что уволилась? Почему?» Катя выдохнула, но не стала отвечать. Отложила на потом. А вот следующая строка заставила её пальцы невольно дрогнуть. «Дорогая, чем тебе не угодило это место раб…» Дальше текст обрывался. Чтобы увидеть полностью, нужно было открыть чат. Номер неизвестный, но ей хватило одного обращения — «Дорогая» — чтобы понять, кто это. Холодный удар прошёл под рёбрами. Воздух словно стал тяжелее. «Конечно… и ты уже в курсе.» Воспоминания накрыли тихо, но безжалостно — как волна, которая ждала момента, чтобы обрушиться.

***

Аудитория постепенно наполнялась шумом голосов, рюкзаками, запахом кофе из автоматов и лёгким, почти приятным хаосом. Начинался новый цикл «Клиническая психология», один из самых сложных и ожидаемых. Катя сидела рядом с подругой почти в центре. Студенты подтягивались, кто-то листал конспекты, кто-то дописывал рефераты, кто-то обсуждал ночные сериалы. Обычный университетский шум. Пока вдруг дверь не распахнулась. И аудитория непроизвольно стихла.  Сначала вошёл декан — строгий, с папкой. А за ним — мужчина. Высокий. Лет тридцати… тридцати пяти. Но в нём было что-то, что придавало ему больше лет — не морщины, не седина, а взгляд. Чёрные, вороньи волосы, убранные назад. Такие же тёмные глаза — глубокие, изучающие, режущие. Словно если бы взгляд мог делать рентген, у него дома была бы целая стена снимков, аккуратно подписанных. Он шёл свободно и уверенно — как человек, которому принадлежит любая комната, куда он входит. Классический чёрный костюм-тройка. Белоснежная рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей, будто он показывал: я не обязан соблюдать ваши правила. Катя поймала себя на том, что перестала слушать декана, когда тот объявлял его имя. Подруга толкнула её локтем. — Смотри… красавчик какой, — прошептала она. Но Катя не могла бы назвать его красавцем. Он был — как огонь. Теплом греет, взглядом притягивает, но может обжечь. Мужчина остановился у кафедры и провёл взглядом по аудитории — не просто осматривая, а оценивая. И подарил залу лёгкую ухмылку. Ту, что говорит: я умнее всех здесь, и сейчас это станет очевидно. Когда декан вышел, мужчина положил ладонь на кафедру и начал так, будто бросает вызов: — Психология, — сказал он, — псевдонаука. Аудитория замерла. Никто даже не шелохнулся. Он продолжил: — Практически любое душевное расстройство имеет клиническую основу. И лечится медикаментозно. А ваши… разговоры по душам — максимум временная иллюзия улучшения. Катя почувствовала, как внутри что-то сжалось. Но не от страха — от возмущения. Пока он говорил, подруга Кати тихо открыла ноутбук, шепнув: — Хочу его найти. Катя краем глаза увидела, как подруга вводит в поисковике его имя. Мужчина продолжал лекцию спокойными, идеально выверенными фразами: — Но раз уж вам необходимо знать клинику, симптомы и методы лечения… Так уж и быть. Расскажу. Подруга наклонилась ближе: — Вот он. — Она повернула ноутбук чуть в сторону. — Смотри, у него своя психиатрическая клиника. И родители тоже врачи. У них династия, представляешь? Катя почувствовала лёгкий холодок — эта информация как будто делала его ещё выше, ещё недосягаемее. — О, — прошептала подруга, — и не женат. Катя только закатила глаза. — И вот ещё… — подруга кликнула по другой ссылке. — Его клиника… ну… неоднозначной популярности. Говорят, там звёзды лечатся. Наркомания, алкоголь. В общем, элитное место для проблемных богачей. Катя снова посмотрела на него — и тот в этот момент как раз поднял взгляд на аудиторию, словно что-то почувствовал. Подруга шепнула: — Он реально как… властелин своей сферы. А мужчина тем временем продолжил лекцию, рассказывая клинический случай: — Молодой мужчина, двадцать пять лет. Жалобы: тревога, приступы паники, избегание социальных контактов. Классика. Анксиозное расстройство. Лечение медикаментозное. Антидепрессанты и транквилизаторы. Пауза. — Ни одни ваши «дыхательные техники» или «осознанности» не помогут, если причина — биохимическая. И вот тут девушка подняла руку. Автоматически. Импульсивно. — Ты что, с ума сошла? — прошипела подруга. Но было поздно — он перевёл на неё взгляд. — Да? — спросил преподаватель. — Не у всех панических атак клиническая основа, — сказала Катя ровно. — Бывают случаи, когда медикаменты не нужны. Терапия помогает. Иногда даже лучше. Он склонил голову: — Паническая атака — не эмоция, которую можно уговорить уйти. Это физиологический процесс. Сердце, надпочечники, нейротрансмиттеры. И только лекарства регулируют это быстро и эффективно. Катя не опустила взгляд. — Но долгосрочный результат — не от таблеток. Если не устранить корень тревоги, человек всё равно вернётся к симптомам. Таблетки не лечение. По аудитории прошёл лёгкий шёпот — кто-то удивился смелости, кто-то уже ждал скандала. Мужчина выпрямился. Ухмыльнулся так, что у Кати пробежал холодок по позвоночнику. — Интересно. Вы хотите сказать, что словом можно корректировать биохимию мозга? — Иногда — да, — не моргнув, сказала Катя. Он смотрел на неё так, будто она была не студенткой, а интересной задачей. — Ваша фамилия? Она назвала её. Мужчина тихо повторил, будто пробуя на вкус. Записал в блокнот. — Раз вы так хотите лечить словами… тогда на практике я попрошу декана отправить вас ко мне, в психиатрическую клинику. Вылечите хоть одного пациента, хоть одну душу «разговорами» и я признаю вашу …науку. — Но… — Катя слегка смутилась, пытаясь вставить возражение. — Боитесь провалиться? — его взгляд был ровным, почти вызывающим. — Нет, — сказала она твёрдо. — Тогда увидимся на практике.

***

Девушка стояла посреди кухни, телефон всё ещё в руке, дыхание сбившееся. Сообщение мерцало на экране, словно тлеющий уголёк прошлого, который вдруг вспыхнул. Король наблюдал за ней — молча, внимательно. Он видел, как кровь ушла из её лица. Наклонился чуть ближе, поводя взглядом по её чертам лица — настороженно, почти бережно. — Малое зеркало, — тихо сказал он, — сделало тебя бледной. Она опустила глаза, будто что-то прятала в глубине себя, но вернуть спокойствие не успела — металлический звук домофона прошил тишину так резко, что Балдуин едва не вздрогнул. Шум XXI века заставлял его тянуться к мечу, которого уже давно не было на боку. — Это просто доставка, — сказала Катя, пытаясь улыбнуться. — Еда приехала. Он смотрел ей вслед, пока она шла к двери, глаза чуть сузившиеся — непривычная тревога всё ещё сидела в нём, как ножны без меча. Она вернулась, прижимая пакет к груди, словно маленький свёрток с чем-то ценным. — Сейчас позавтракаем, — сказала она тихо.  Катя разложила продукты на столе: оливки, хлеб, сыр, медовая курага, немного орехов — всё простое, но живое, пахнущее теплом и солнцем. Чайник зашумел, и мягкий пар начал заполнять кухню. Балдуин подошёл медленно, опираясь рукой о спинку стула, и сел. Свет из окна скользил по его лицу — бледному, но уже не смертельно, а просто уставшему. Он посмотрел на стол и замер. — Это… — он выдохнул почти беззвучно. — Напоминает мне о доме. Его пальцы едва коснулись миски с оливками. Движение — осторожное, будто он тронул что-то священное. — Любите оливки? — спросила она, будто стараясь быть ненавязчивой. Балдуин слегка улыбнулся — коротко, тенью. — Их подавали после утренней молитвы, на террасе моих покоев. Там всегда был ветер. Пряный. Из пустыни. Он приносил запах камня, масляных лампад и… — он на секунду опустил глаза, будто прикоснувшись к памяти — мира. Те мгновения были самыми тихими в сутках. Запах дрожжей и ржи поднялся в воздух. — Хлеб такой же, — сказал он. — Тёплый, честный. Он попробовал оливку, и в его лице что-то дрогнуло — не боль, а тоска. — У нас их солили иначе… но вкус… почти тот же. — Он поднял взгляд. — Это — утро Иерусалима. Девушка улыбнулась, наливая ему чай, а себе кофе. — Я рада, что вам нравится. Балдуин обхватил чашку обеими руками. Пар касался его лица мягко, будто благословлял. Он на секунду закрыл глаза — так закрывают их те, кто давно не позволял себе чувствовать тепло. — Спасибо, — сказал он негромко. — За то, что возвращаешь мне то, что я потерял. Когда они закончили, девушка осторожно подвинула ближе к нему блистер таблеток. — Выпейте, пожалуйста.  Он не спорил — только коротко кивнул и проглотил лекарства, словно привык покорно принимать любую горечь. Она оставила воду рядом и встала. — Я сейчас… возьму мази и всё остальное. И ушла в ванную. Там послышался привычный звук открываемого шкафа, шуршание упаковок, стеклянные крышечки. Балдуин остался сидеть неподвижно, глядя на свой пустой стакан. Он всегда молчал в эти минуты, будто собирая мужество — странно для короля, привыкшего обнажать тело перед лекарями и судьбой. Она вернулась с коробкой ватных дисков, тюбиками мазей и мягким полотенцем. — Готовы? Он едва заметно кивнул. Отрешённо. Пальцы её были тёплыми, осторожными. Балдуин отвёл взгляд в сторону, будто пытаясь спрятать выражение лица. «Легче обнажить душу или израненное болезнью тело?» Этот вопрос прозвучал в его голове не как метафора, а как реальность. Душу он открывал перед Богом. Тело перед лекарями. Но душу и тело вместе… перед женщиной… никогда. Она осторожно протирала его щеки, виски, линию челюсти влажным диском. Запах антисептика смешивался с запахом его кожи. — Больно? — тихо спросила, задев участок воспалённой кожи. — Это… терпимо, — выдохнул он. Катя перешла к плечам, вороту, груди. Его грудная клетка поднялась — высоко, будто он каждый раз собирался с духом, прежде чем позволить ей коснуться следующего места. И вновь мысль: «Проще показать человеку сердце или раны?» Балдуин чувствовал её тепло сквозь мази. Чувствовал, как её дыхание касается его ключицы, как она аккуратно промакивает сухие участки кожи. И почему-то — впервые — не стыдился того, что его тело слабеет. Когда девушка закончила наносить мази, отложила ватные диски и закрыла тюбик, Балдуин несколько секунд молчал. Он сидел неподвижно, будто всё ещё чувствовал её пальцы на своей коже, а не прохладный воздух комнаты. Потом поднял взгляд — прямой, спокойный, но в нём было что-то новое. Светлое. — Позволишь… пригласить тебя на прогулку? — произнёс негромко. В его голосе прозвучало нечто похожее на просьбу, но с оттенком королевской привычки быть услышанным. Девушка даже заморгала. «Он? Сам зовет? Выйти на улицу?» — Конечно, — сказала она. — Но только ненадолго. «Ему нельзя переохлаждаться, иммунитет и так ослаблен.»

***

Король терпеливо ждал, стоя у двери. Его куртка — та самая, что она дала ему в первый день — выглядела слишком тонкой для поздней осени. Под ней была толстовка, но это мало спасало от ветра. Девушка нахмурилась. — Так не пойдёт. Она потянулась к полке, достала серый, плотный, мягкий палантин — широкий шарф, в который сама укрывалась зимой. Подошла к Балдуину. — Накрою шею, ладно? Уличный воздух уже холодный. Король позволил — опустил голову чуть ниже, чем обычно, чтобы она могла удобно обернуть шарф. Её пальцы едва касались его кожи, и он, затаив дыхание, ощутил запах шерсти и какой-то её родной, тёплый аромат. Палантин лёг плотным коконом на его шею и плечи, придавая ему почти домашний вид, непривычный для короля. — Так лучше, — сказала девушка. — Но мы всё равно выйдем ненадолго. Он слушал, не возражая. Слишком привык к тому, что она стала его защитницей в мире, который для него был не менее опасен, чем поле боя. Они вышли из подъезда, и ветер сразу коснулся их лиц — прохладный, влажный, пахнувший мокрыми листьями.  К середине осени парк около дома превращался в тихое, почти задумчивое место. Трава почернела от холодов, деревья стояли полуголые, с последними упрямыми листьями, дрожащими при каждом порыве. Фонари уже горели — мягким янтарным светом, как свечи, развешанные вдоль дорожек. И в этом свете они увидели первые хлопья снега. Не уверенную метель, а тихий, робкий, как будто извиняющийся снег. Пушинки медленно опускались, кружились, едва касались земли — и тут же исчезали, превращаясь в талую воду. Девушка приподняла голову. — Первый… — тихо сказала она. — Снег, — продолжил король. Они остановились. Балдуин смотрел, словно видел чудо. — В Иерусалиме так… не бывает, — тихо произнёс он. — Нет снега? — спросила девушка. Он мягко усмехнулся. — Нет. Солнце там — как владыка. Оно не даёт зиме победить. За всю мою жизнь я видел снег лишь однажды. И то — он лёг на камни и исчез быстрее, чем свеча гаснет в ветре. Чаще о нём рассказывали паломники: будто о сказке, которую трудно представить. Он поднял лицо к небу. Снег ложился на его ресницы — таял мгновенно, оставляя влажный блеск. — Здесь… он иной. Мирный. Чистый. Король снял перчатку — медленно, будто совершая обряд. Кожа под ней была тонкой, бледной, шрамы на пальцах и запястьях проступали резкими линиями. Он протянул ладонь вверх — раскрытую, смиренную. Хлопья падали на неё, касались тёплой кожи и исчезали. Такая хрупкая, мгновенная красота. Капельки воды собирались между линиями его ладони, стекали вниз по запястью и прятались в рукав куртки. Балдуин смотрел на это без движения, как смотрят на благословление сверху. Как напоминание, что и здесь мир всё ещё слушает его. — Вы замёрзнете, — прошептала девушка. — Пойдёмте домой, а то заболеете. — Подожди ещё минуту, дитя, — сказал он мягко. Девушка ощутила, как холод пробирает его пальцы — да и палантин уже не спасал шею от ветра. Король продолжал смотреть на снег так, будто видел в нём ответ на молитву, которую не произносил вслух. «Если снег возможен здесь… значит, путь возможен и для меня. Господь не оставляет. Он дал мне знак. Я смогу вернуться. Провести ритуал. Достичь дома.» — Теперь пойдём, — он посмотрел на девушку с благодарностью, почти физической. — Я услышал, что хотел. Играл ветер. Горели фонари. И снег падал — первый, робкий, тающий, но для него — священный. 

***

Дверь за ними захлопнулась, и стоило Балдуину сделать всего два шага, как девушка уже метнулась в сторону кухни — лёгкая, быстрая, почти летящая. — Снимите куртку, я сейчас, — успела сказать она, и звук чайника вскоре загудел, заполняя квартиру домашним уютом. Король едва успел потянуться к застёжке куртки, когда девушка снова появилась — уже в гостиной, на коленях возле шкафа. Она ловко перебирала аккуратные стопки вещей, пока не нашла то, что искала: тёплый длинношерстный плед цвета тумана. Она расправила его и, даже не глядя, бросила быстрый взгляд на короля: — Садитесь, укутайтесь. Тон не позволял спорить — мягкий, но решительный. Балдуин чуть усмехнулся про себя: в её голосе не было ни тени властности, но слушаться её хотелось автоматически. Он сел, и девушка накинула плед ему на плечи, ловко завернув так, будто укрывает кого-то дорогого сердцу. Через мгновение она уже снова исчезла в шкафу — мелькнула только светлая прядь волос — и достала оттуда толстые, тёплые, тёмно-зелёные вязаные носки. Длинные, плотные, чуть грубые на вид, но мягкие на ощупь. — Наденьте, — сказала она и протянула их. — У меня пол зимой холодный. Эти были мне велики, но вам будут в самый раз. Балдуин послушно надел носки. И правда подошли так, будто связаны были именно для него. Шерсть окутала ступни, тепло быстро растеклось по телу. «Странно. В моём мире так могли укрыть брата. Или раненого рыцаря. Но не короля.» Никто никогда не заботился о нём так просто и так искренне. Девушка тем временем снова исчезла на кухне. Когда она вернулась, чай уже благоухал травами и сладостью. Она протянула чашку ему обеими руками — аккуратно, с той же бережностью, с какой подают раненому солдату воду в пустыне. Балдуин принял чашку. Девушка себе налила кофе — крепкий, густой, ароматный — и села рядом, завернув ноги под себя.  — Нам нужно продумать, что взять с собой, — начала девушка, отставив чашку. Её руки сразу ожили — жестикулировали, то взлетая вверх, то очерчивая невидимые списки. — Конечно, лекарства и антибиотики. Ваши мази, бинты, нужно ещё купить таблеток, иначе продолжить курс вы не сможете. И йод, спирт, пластыри… хотя пластыри там, наверное, будут смотреться странно, — она говорила и загибала пальцы, перечисляя. Балдуин слушал её молча. С каждым словом девушка говорила быстрее — увлечённо, по современному свободно, не сдерживая ни мыслей, ни движений. Он смотрел на неё, как на пламя свечи в тёмном зале — живое, тёплое, непокорное. В её яркости было то, чего не было ни у одной женщины при его дворе. Но в XII веке эта яркость могла стать смертельной. Мысль ударила его резко и холодно. «Ей будет сложно. Она не привыкла к таким тискам. В моём мире свобода женщины — это трещина в камне. По трещинам легко бьют мечом.» Балдуин поставил чашку на стол. Плед чуть соскользнул с его плеча, но он не заметил — смотрел только на неё. Девушка говорила, взволнованно, вдохновенно — а он слышал лишь то, как её голос может прозвучать в коридоре дворца. Как её жесты могут быть восприняты придворными. Как её открытый взгляд может быть принят за вызов. И как в одну секунду враждебность вокруг может стать угрозой её жизни. — Нужно рассказать… — тихо начал он. — О том, как тебе стоит вести себя в моём веке. Она замолчала сразу. Её глаза медленно поднялись на него. Балдуин выдохнул. Он чувствовал — от этого разговора зависит всё. — Ты должна знать, дитя… — продолжил король. — В моём времени женщина, подобная тебе… Он замедлил фразу, подбирая слова. — С твоей свободой, нравом, умением спорить и говорить так открыто… Там это может стоить тебе головы. Снег за окном падал мягко и сверкал в свете фонарей. А между ними висели слова, от которых зависело их будущее. Король опёрся на подлокотники кресла, словно собираясь говорить не как гость, не как больной человек, а как правитель, привыкший давать последние советы перед битвой. — Раз уж ты решила идти со мной, — начал он почти военным тоном, спокойным и твёрдым, как шаги по каменным плитам дворца, — ты должна знать правила, которые тебя защитят. В его голосе звучало что-то от командующего, что-то от короля и что-то от человека, который слишком хорошо знает цену ошибке. Катя почувствовала, как воздух между ними становится плотнее. Балдуин смотрел на неё долго, так пристально, будто видел не только её лицо, но и каждую линию её будущего в мире, к которому принадлежал он. — Всё, что у тебя есть… — Он сделал едва заметный жест рукой, будто очерчивая пространство вокруг неё, — слишком смело, слишком ярко. В моём времени яркость — не красота. Это зов и повод. Слова упали тяжело — не как упрёк, а как предупреждение, от которого кожу пробрало холодом. Катя непроизвольно поёжилась. — Чтобы не привлекать лишнего внимания, тебе нужно длинное платье. Тёмное. Скромное. Никаких украшений, никаких блестящих нитей. Волосы под покрывало, полностью. В нашем веке волосы женщины — это как свет среди ночи: его увидят все. Каждый истолкует по-своему. И далеко не каждый — благосклонно. Катя машинально коснулась своих волос, словно проверяя, видны ли они, и тут же одёрнула руку — будто сам жест был неприличен. Балдуин указал взглядом куда-то в сторону — туда, где в его памяти стоял огромный зал с колоннами и людьми, одетыми в шёлка и кольчуги. Людьми, которые умели видеть даже то, чего нет. — В моём веке, — продолжил он, — каждый цвет имеет значение. По одеяниям читают намерения, статус, дерзость, скромность. Ошибёшься — поймут неправильно. А там неправильное понимание куда опаснее, чем здесь. — Никаких штанов, — она кивнула, соглашаясь. — Но цвет? Даже он имеет значение? Король слабо усмехнулся — не снисходительно, а печально, как человек, которому эти законы слишком знакомы. — Всё имеет значение. Особенно то, что носит женщина рядом с королём. Он перечислял цвета так, будто видел их перед глазами: — Красный — вызывающий цвет, слишком смелый. Его носят королевы, дамы высшего рода или женщины, которые хотят привлечь мужские взгляды. Ты не должна надевать красное ни при каких обстоятельствах. Катя почувствовала неловкость даже от мысли об этом цвете. — Голубой — знак власти. Его носят знатные люди, высокопоставленные рыцари, иногда священнослужители. Если ты наденешь его, кто-то решит, что ты претендуешь на ранг. Он сделал короткую паузу, давая ей время осмыслить сказанное. — Белый — символ чистоты, но он слишком подчёркивает женщину, слишком заметен. Может привлечь тех, чьего внимания лучше избегать. Золото и серебро — для высших. На незнакомке при дворе это будет выглядеть как дерзость или попытка выдать себя за ту, кем ты не являешься. Катя переплела пальцы и попыталась запомнить. — Тогда… что можно? Король ответил, словно примеряя на неё одежду прошлого: — Тёмно-зелёный, коричневый, серый, тёмно-синий. Скромные тона, те, что растворяются в толпе и не вызывают ненужных вопросов. Балдуин поднял ладонь и провёл ею в воздухе — мягко, но точно, будто очерчивал невидимый круг, отделяющий её от жестокого мира двора. — Обувь, — продолжил он. — Ходить придётся много и долго. Камень, пыль, грязь… — Пальцы его чуть сжались, как будто снова чувствовали под ногами палестинскую землю, раскалённую солнцем и политую кровью. — Возьми то, что выдержит дорогу. Если для двора будет выглядеть странно — простим. Скажем, что ты из далёких земель. Это лучше, чем правда. Правда может убить быстрее клинка. Король наклонился чуть ближе — не угрожающе, а как человек, переносящий её в своё время. — Женщина там не ходит как ты. — Голос стал ниже, мягче, но куда серьёзнее. — Не смотрит, как ты. Не говорит, как ты. Ты слишком свободна для того века. Катя выдохнула — длинно и осторожно. — Шаг должен быть короче, спокойнее. Не такой уверенный и быстрый. Плечи держи ровно, но не столь прямо, как сейчас. Так ходят воительницы, а тебе нужно быть «тихим цветком». Она едва заметно усмехнулась — настолько мягко, что другой бы не заметил. Но он заметил. Балдуин встретил её взгляд так открыто, так намеренно, что под кожей вспыхнул жар. Он выдержал этот взгляд пару мгновений и медленно качнул головой: — И это тоже. Не смотри мужчине в глаза долго. Даже если он говорит с тобой. Долгий взгляд считают вызовом… — он сделал паузу, — либо приглашением. Ты не хочешь ни первого, ни второго. Слова сами сорвались с её губ и она пожалела, что спросила. — Что это значит? Приглашением? Его взгляд стал взвешивающим, серьёзным. — В твоём веке это называют иначе. Но смысл тот же. Когда женщина желает… сблизиться с мужчиной, она не говорит словами. Это делают взглядом. Положением плеч. Даже короткая улыбка, брошенная незнакомцу, может быть принята за согласие. Особенно если у девы нет мужа, отца или покровителя. Катя едва слышно втянула воздух: — То есть… даже обычная вежливость? Приветливая улыбка? Балдуин коротко фыркнул — без насмешки. — Вежливость — роскошь в моём веке. Там улыбаются с намерением. А если женщина касается мужчины хотя бы краем рукава, — он сказал это ровно, — это понимают однозначно. Не как дружбу. Не как случайность. — Потрясающе, — пробормотала она, сарказм скользнул в её голосе, и король уловил это. — Ты красива. Для того времени — слишком. В тебе будут искать смысл, даже если ты его не вкладываешь. — Значит, если я что-то сделаю не так, меня сочтут… — Доступной. Опасной. Или колдуньей — если покажешь знания, которых в XII веке быть не должно. Катя закрыла глаза, крепче сжав кружку. Он произнёс мягче: — Я не пугаю тебя. Предупреждаю. Чтобы ты знала, как защититься. Она кивнула. — Понимаю. Балдуин тихо выдохнул — и в этот момент в его лице была не суровость, а предельная ясность: — Не бойся спрашивать меня о таких вещах. Лучше спросить здесь, чем ошибиться там. Катя подняла взгляд. И увидела в нём мужчину, который понимает трудность её пути. — Не делай резких жестов, — продолжил он ровно. — Не размахивай руками, как ты это делаешь, объясняя что-то… — он чуть улыбнулся уголком губ, вспомнив её жесты. — У нас подобное считают дерзостью или сумасшествием. Он увидел её волнение и едва заметно смягчился. — Я знаю, это против твоей природы. Но ты идёшь в век, где слово женщины весит меньше дыхания ветра. Она сглотнула. «Улыбаться нельзя. Говорить много нельзя. Дышать, кажется, тоже нельзя.» — Не показывай пальцем — это считается грубым. Не ставь руки на бёдра — это неприлично. Не скрещивай руки на груди — так выражают неповиновение. Катя тихо выдохнула: — Да я должна быть статуей… Балдуин позволил себе короткую тёплую улыбку — и сразу убрал её, вернувшись к серьёзности, под которой скрывалась тревога. — При короле, — сказал он, — держись ниже, чем сейчас. Поклон — неглубокий, но уважительный. Голова чуть склонена. Взгляд — вниз и в сторону. Не прямо. Говори только если он обратится. Ни шага к нему без приглашения. Ни слова, которое можно понять как близость. Голос дрогнул невесомо — там была память о пережитом: — Многие хотят угодить королю. Многие — навредить. А та, кто окажется рядом, всегда станет мишенью. Катя подняла глаза. — Думаете, что мне причинят вред? Он посмотрел так, будто она сказала что-то трогательное и безрассудное. — Я не думаю. Я знаю. Эти слова легли на неё как холодный ветер. — И ещё, — голос Балдуина стал особенно строгим, — ты можешь есть только то, что подаётся при королевском столе. Пить только ту воду, что прошла через руки моих людей. Ничего — ни крошки, ни глотка — от незнакомцев. Он замолчал на миг, будто подбирая слова, чтобы не напугать её лишним. — В твоём мире вода течёт по трубам, очищенная, и вы считаете это обычным. У нас… — он прищурился, будто уловил запах древней памяти, — вода часто мутная, грязная. Иногда намеренно нечистая. Катя почувствовала, как холодок пробежал вдоль позвоночника. — А еда? — тихо спросила она. — Еду тоже могут отравить. Или сделать так, чтобы человек заболел через день, через два… Это не редкость. Я долго был королём, чтобы думать иначе. Он говорил без пафоса, без драматичности — просто правду. И это только усиливало её вес. Сердце девушки болезненно сжалось, она ощутила, насколько опасен, хрупок и жесток был его век. — На людях нельзя называть короля по имени. Правильное обращение — господин. Если рядом рыцари — король. Среди простого люда — милорд. Это сохраняет порядок. И твою безопасность. Плед соскользнул чуть ниже, открыв линию ключицы, но он не обратил внимания. Его мысли были дальше. — В твоём веке люди касаются друг друга легко. Рука на плече, касание локтя. У нас это — заявление. Нельзя брать короля за руку, поправлять плащ, касаться плеча или опираться на него, — он говорил тихо, но каждое слово ложилось тяжело, как камень. — Люди подумают, что ты имеешь власть надо мной. И захотят узнать причину. Он замолчал — в тишине было что-то хрупкое. Его пальцы едва дрогнули, будто он боролся с желанием коснуться её руки, чтобы успокоить. — А я не желаю, — тихо сказал он, — чтобы к тебе подходили те, кто задаёт вопросы слишком острым ножом. Балдуин выдохнул почти устало, словно каждый шаг через воспоминания о дворе Иерусалима тянул за собой груз прожитых лет. — Если кто-то обратится к тебе — отвечай кратко. Лишнее слово может стать оружием в руках интригана. Не говори того, что думаешь. И держись ближе к моей тени, чем к свету их улыбок. Балдуин очертил в воздухе невидимый круг — пространство, пропитанное интригами. — Двор — не место для чувств. Там улыбаются, когда хотят ранить. Кланяются, когда ищут слабость. Дарят подарки, чтобы купить твой голос. Голос стал твёрдым, ровным, королевским. — Никогда не оставайся наедине с рыцарем, вельможей или священником без моего разрешения. Не потому что я не доверяю тебе, а потому что слишком хорошо знаю их. Он продолжил говорить спокойно, но беспощадно честно. — Самое трудное для тебя — не одежда и манеры. А знания. Всё, что ты знаешь о болезнях, ранах, заразе… там считают колдовством. Ты понимаешь, что болезнь передаётся от человека к человеку. Что жар не кара небесная. Если скажешь это вслух… решат, что ты связана с тьмой. Что знаешь тайны, которые человеку знать не дано. — И что мне делать? Как лечить вас? Он чуть наклонился вперёд — ровно настолько, чтобы она уловила каждое слово кожей, а не только слухом. — Говори меньше. Лечи так, чтобы никто не видел. Если понадобится — я буду твоим голосом. Скажу, что это мои распоряжения. Ты не произноси того, чего не понимают. Катя ощутила лёгкую дрожь — не от страха, а от осознания, насколько тонкую грань ей предстоит пройти. «Я же даже руки мою автоматически… Там это тоже будет подозрительно?» Балдуин наклонился ещё немного — достаточно, чтобы она почувствовала спокойствие от его близости. — Ты умна и куда смелее, чем думаешь. Ты справишься. Просто слушай. И верь мне там так же, как я верю тебе здесь. — Откуда вы… столько всего знаете? — спросила Катя, всматриваясь в него. — Как должна вести себя девушка? Все эти правила… жесты… — Слышал, — начал король тихо, — когда моя сестра была мала, её учила няня. Каждому шагу. Каждому взгляду. Что позволено, что нет. Я тогда был юн, но невольно всё слышал и видел. Он отстранился, словно возвращаясь мыслями в юность: — Меня тоже учили, — продолжил. — Как держаться на людях, как король должен вести себя. Положение, взгляд, слово, жест — всё имеет вес. Катя ощущала, как под кожей поднимается холод — ей вдруг стало понятно, как тяжело было ему в детстве, как строго его учили. — Мне тоже запрещали смеяться слишком громко. Даже радость мужчины, особенно будущего короля, воспринимается как власть. Спать можно было только по расписанию, усталость нельзя было показывать.  Она не знала, что сказать, только слушала. Ей показалось, что король не просто велит и наставляет — он делится своей болью, своим опытом. И ей стало странно тепло и тяжело одновременно. — Даже дружба требовала разрешения. Я не мог позволить себе иметь товарищей без согласия придворных и советников. Когда я играл с другими мальчиками, за моей спиной всегда был учитель или наставник, готовый указать, куда не стоит тянуться. При дворе нельзя просто быть без позиции: даже дружба — это вопрос политики. Игра, шалость, вспыльчивость, всё было под запретом. Ошибся — и цена могла быть слишком высокой. Катя с трудом удерживала дыхание. Она видела перед собой человека, который жил в плену правил с детства. Её сердце сжалось от сочувствия: каждое его слово, каждый жест хранил в себе тяжесть многих лет. — Мир двора суров, — продолжил Балдуин. — Даже если кажется величественным и благородным. Я хочу, чтобы ты знала это, прежде чем вступишь в него. Катя опустила взгляд. В её голове промелькнула мысль:  «Ему пришлось расти с этими цепями, с этой бесконечной строгостью. Как тяжело ему было… и как одиноко.»