Часть 1

Внезапный грохот из соседней комнаты и последовавший за ним пассаж трёхэтажного мата заставил Маргариту испуганно вздрогнуть. Она тут же тревожно подорвалась с насиженного кресла, в котором устроилась с кипой работ своих студентов, и была уже готова рвануть к источнику звука, чтобы удостовериться, что все в порядке, как грохот тут же повторился. А потом ещё раз. И ещё. В последний раз он подозрительно напоминал звук разбивающейся о стену чашки. Женщина откинулась на спинку кресла, устало прикрывая глаза, а затем сделала пару глубоких вдохов в попытке утихомирить жгучее раздражение, пришедшее на смену беспокойству. Это было уже не первый раз, когда Стас громил квартиру, и — она была в этом абсолютно уверена — точно не последний. Нет, парень отнюдь не был тем человеком, кто не может взять под контроль эмоции и бездумно проявляет агрессию в силу своей незрелости. Он был гораздо хуже — человеком творческим. И Маргарита Николаевна понимала это слишком хорошо, чтобы питать иллюзии. Он был не первым и, увы, не последним таким «творческим» талантом, прошедшим через её аудиторию. Ей было слегка за тридцать, она преподавала высшую математику в университете — тот самый обязательный и ненавистный «вышмат», что становился камнем преткновения для всех «свободных художников», зачем-то поступивших на экономический факультет. Стас был из их числа. Его история была банальна, как теорема Пифагора: родители-прагматики, видевшие в сыне будущего финансиста, на арт-директора или, упаси бог, концептуального художника средств не выделяли. Вот и поступил он, как в тюрьму — с потухшим взглядом и гитарой в чехле за спиной. Он сидел всегда с краю, на самой галёрке, и не решал, а скорее зарисовывал уравнения в углу конспекта, превращая интегралы в причудливых зверей, а графики функций — в очертания городов. И она, в принципе, готова была закрыть на это глаза, если бы он сдавал хоть какие-то работы. Или хотя бы проявил благоразумие и хотя бы малую только уважения и не хлопал бы дверьми со словами «Да нахуй мне этот ваш вышмат не сдался!» Как выяснилось позже: действительно, не сдался. Судьба, впрочем, распорядилась иначе, чем она предполагала. Он не доучился и первый семестр, очислился и пропал, а потом они случайно пересеклись, потому что она подрабатывала репетитором по математике, а он по английскому у одного и того же ученика. Как оказалось, что он отнюдь не был избалованным мажором, а голова у него варила. Он не очислился, а перевелся на заочку в пед, устроился в языковую школу, потому что родители отказались ему помогать, да и он, если честно, особо не горел желанием что-то у них просить. Так он и жил, упахиваясь на двух работах, чтобы оплатить учебу и жилье, но в то же время каким-то мистическим образом находя в себе силы на творчество. Все началось с небольших рассказов, которые он отправлял во всевозможные издательства и конкурсы, понимая, что не потянет большую прозу. Потом осознал, что хочет сказать слишком много, намного больше, чем может уместить крохотный рассказ, но в сутках было недостаточно часов, чтобы шлифовать полноценный роман с его-то графиком, поэтому выбор пал на драматургию. А там уже слово за слово, случайное удачное знакомство, множество бессонных ночей — и вот в его двадцать пять с небольшим у него уже покупают сценарий, и вслед за этим поступает ещё одно предложение, за которое он так отчаянно пытался взяться последние несколько месяцев. Грохот раздался снова. На этот раз тупой и приглушённый — скорее всего чашки закончились, и в ход пошли книги. Маргарита резко захлопнула ноутбук и решительно поднялась с кресла, направляясь в сторону соседей комнаты, чтобы привести в чувство одного разбушевавшегося гения. Дверь в спальню распахнулась, и Маргарита застыла на пороге, сурово скрестив руки. Комната выглядела так, будто здесь пронесся ураган. — Опять? — её голос прозвучал ровно и холодно, с лёгким оттенком строгости. Стас стоял спиной к ней, сжимая в руке толстый томик Дюма, но услышав её голос, резко обернулся. Лицо его было искажено злой досадой. — Не опять, а снова! — раздражённо выдохнул он, с силой швыряя книгу в угол и запуская одну руку в лохматые волосы, приводя их в ещё больший беспорядок. Второй же он обвинительно указывал на девственно белый лист вордовского документа. — А постоянство, как известно, признак мастерства. Хоть в чем-то я его не теряю! Знаешь сколько я написал? Ни строчки! Ноль! Зеро! Ну это просто пиздец какой-то! — И этот «пиздец» должен компенсироваться разгромленной спальней? — её брови поползли вверх. — Или ты решил, что хаос вокруг поможет хаосу в голове? — А хули мне еще делать? Сидеть и смотреть на этот пустой лист? — он снова провел рукой по волосам, отчего они встали дыбом. — Я уже три часа нихуя не могу написать! — Значит, иди и вынеси мусор. Или убери это бардак, который ты тут развел. Смени деятельность, — она не моргнув глазом парировала его вспышку. — А не устраивай истерику, как избалованный ребенок. Потому что ты знаешь, что случается с непослушными детьми, которые плохо себя ведут. Эти слова подействовали, как красная тряпка на быка. Или как кошачья мята на кошку. Или все вместе взятое. В такие моменты, когда начиналась их игра, и они переставали быть равными партнёрами, Стас обычно ещё больше бравировал своим нахальством, но язык тела сдавал его с потрохами. Он непроизвольно слегка втягивал голову в плечи, прятал руки в карманы, чтобы скрыть, как враз вспотели его ладони, и смотрел немного исподлобья, будто действительно был расшалившимся ребенком, которого сейчас собирались ругать. — Ну вот чего пристала? У тебя целая толпа студентов, вот их и воспитывай, — раздражённо буркнул он. — Ну вот что ты от меня хочешь-то, а? — Во-первых, чтобы ты сменил тон, — строго припечатала она. — Во-вторых, чтобы убрал все, что успел тут натворить. И, в-третьих, чтобы ты наконец перестал материться как сапожник. Ей богу, слушать противно, уши вянут. — Чёт как-то дохуя требований для одного меня, не находишь? — прозвучало как-то вяло и невнятно, словно он сам до конца не определился, какую роль отыгрывать — бунтующую или обиженную. — Стас, — предостерегающие сказала она. — Ты нарываешься. — Это не я нарываюсь, это ты провоцируешь. — И долго ты планируешь со мной переговариваться? — Зависит от масштаба твоего терпения, так-то я до бесконечности могу, словарный запас позволяет. — Можешь считать, что мое терпение лопнуло, — спокойной сказала Маргарита и села на кровать, от чего внутри Стаса предвкушающе натянулась пружина. — Сюда иди. — Что-то как-то не хочется. — Что ж, выбор у тебя не особо больше, мой дорогой, — ответила она, все также оставаясь оплотом титанического спокойствия. — Либо ты подходишь по мне, либо я иду за ремнем, и ты очень-очень сильно жалеешь, что не послушался с первого раза. Считаю до трёх. Раз. Стас нервно облизнул пересохшие губы, но с места не сдвинулся, то ли решив проявить упрямство до конца, то ли раздумывая, а насколько сильно он сейчас хочет получить. — Два. От ее спокойного и непоколебимого тона пружина внутри сжималась все сильнее и сильнее, а пульс стучал где-то в ушах, так что он с опозданием осознал, что времени на раздумья у него осталось катастрофически мало. — Тр… Не дав ей возможность договорить, Стас в мгновение ока оказался рядом с ней, неловко переминаясь с ноги на ногу и глядя куда-то в пол, внезапно найдя свои разномастные носки самым занятным в мире объектом для созерцания. Маргарита тяжело вздохнула и одним резким движением сдёрнула с него домашние штаны до колен, от чего Стас инстинктивно попытался прикрыться руками и залился краской, потому что имел привычку не носить под ними белья. Игнорировал ли он нижнее белье на постоянной основе или же он заранее знал, когда и за что получит, поэтому и готовился заранее, Маргарита не знала. Но таким очаровательно милым и беззащитным его можно было увидеть лишь в моменты подобной близости, и Маргарита собиралась насладиться этим сполна, и более того, она была уверена, что Стас наслаждается происходящим не меньше. Что ж, это до поры до времени. Крепко взяв его за запястье она потянула парня на себя, вынуждая лечь к себе на колени, а затем немного подвинула его корпус так, чтобы пока ещё белая задница была наивысшей точкой. Стас неловко порезал, словно старался устроиться поудобнее, и Маргарита довольно отметила как поджались его ягодицы, когда она по ним легонько похлопала. Это была ее любимая часть прелюдии, поэтому она не спешила переходить к основному действию не насладившись ею вдоволь. — Станислав, — строго сказала она, наслаждаясь тем, как он вздрогнул от звука своего полного имени. — Ты просто отвратительно себя ведёшь. Первый шлепок обрушился без предупреждения — несильный, но звонкий. Звук был сочным и точным, а кожа на месте удара мгновенно вспыхнула блеклым розовым пятном. Стас резко вдохнул, задержал дыхание, и всё его тело на мгновение окаменело, ожидая продолжения. Пауза. Она давала ему прочувствовать — первую волну жара, медленно растекающуюся по телу, легкое, унизительное покалывание. Второй удар — на ту же область, но чуть сильнее. Тело дёрнулось, пытаясь уклониться, но её рука, лежащая на его пояснице, мягко, но неуклонно удерживала его на месте. Из горла вырвался сдавленный стон, больше похожий на всхлип. Третий шлепок пришёлся на другую ягодицу, симметрично. Он аж подпрыгнул на её коленях, и на этот раз выдохнул короткое, обрывистое «Ай!». Его пальцы вцепились в ткань покрывала, судорожно сжимая складки. Она продолжила методично и ритмично. Четвёртый, пятый, шестой… Теперь она чередовала стороны, покрывая бледную кожу равномерным алым румянцем. Его дыхание сбилось, превратилось в прерывистые всхлипы. После каждого удара его тело вздрагивало, а ягодицы непроизвольно сжимались, пытаясь смягчить следующий удар. — Ой!.. Ай!.. — застонал он уже открыто, когда она ускорила темп, нанося серию быстрых, жгучих шлепков. Его ноги задергались в воздухе, он извивался, но не пытался сбежать, лишь вилял раскрасневшейся от непрекращающихся шлепков попой. — Ой, хва-а-Ай! Кожа под её ладонью становилась всё горячее, почти обжигающей. С каждым новым шлепком по уже разгорячённой поверхности его стоны становились громче, отчаяннее. — Ой… Маргарит… ну хватит… — его голос дрожал, переходя в высокое, жалобное скулёжное нытьё. Он ёрзал на её коленях, пытаясь инстинктивно уклоняться, а затем взвыл совершенно по-детски: — Ну я не специально-о, оно само-о-о… — Да что ты говоришь, не специально он, — её голос все ещё был ровным и лишь немного саркастичным. Она заметила, как после её слов его ягодицы непроизвольно сжались в ожидании следующего удара. — Ну я же не хотел! — он попытался приподнять таз, но она точно рассчитала удар, и он с вскриком прижался обратно. — Просто не пишется вообще них… нихрена! — И это повод устраивать погром? — она методично продолжала, её ладонь ровно и сильно ложилась на то одну, то другую половинку, уже покрытую ровным алым загаром. Его тело извивалось, ноги дёргались, а из горла вырывались то сдавленные стоны, то высокие, жалобные всхлипы. — Ай! Ладно, виноват! Виноват, я же сказал! — слова путались, вырываясь между всхлипами. Она не отвечала, примеряясь, как бы шлёпнуть так, чтобы помнилось подольше. Её ладонь сложилась чуть иначе — не плашмя, а ковшиком, с лёгким подъёмом в основании. Первый удар пришёлся точно в середину правой ягодицы, снизу вверх. Кожа и мышцы, и без того пылающие, резко сжались, а затем болезненно затряслись мелкой дрожью. Он взвыл, пытаясь сжать ягодицы сильнее, но это лишь усилило жгучую пульсацию. — Ой! Хватит! Я больше не… Не давая боли утихнуть и воспользовавшись тем, что ягодицы всё ещё подрагивают, она нанесла второй удар — с тем же подхватывающим движением, точно в то же самое место. Эффект был мгновенным. Его тело дёрнулось на её коленях, как от электрического разряда. Ягодицы болезненно заплясали, а из горла вырвался не крик, а высокий надтреснутый взвизг. Он жалобно зашмыгал носом. — Прости-и-и! Прости! Я больше не буду-у-у! — завопил он, полностью сломленный этой концентрированной болью в одной точке. Только тогда её ладонь наконец легла плашмя на пылающую кожу, уже не бьющая, а просто прижимающая — тяжёлая и горячая. Он затих, всхлипывая, его тело обмякло в полной капитуляции. — Всё, — тихо сказала она. — Вставай, артист. И марш в угол. Подумай над своим поведением. Он медленно, неуклюже поднялся с её колен, всё ещё всхлипывая. Едва встав на ноги, он тут же завел обе руки назад, яростно растирая пылающие ягодицы. Кожа под пальцами была раскалённой, будто его отходили чем-то внушительнее ладони, и каждое движение вызывало свежую волну жжения. Ковыляя к углу, он пританцовывал — короткие, нелепые подпрыгивания, пытаясь смягчить боль. Дойдя до места своего временного заточения, он упёрся лбом в прохладные обои, но руки не убирал, продолжая тереть зад, пытаясь унять боль. Маргарита никогда не запрещала ему трогать себя после — ей нравилось видеть эту немую сцену раскаяния: его беспомощные попытки унять жар, эти жалкие подрагивания бёдер и пританцовывания, то, как он по-детски хныкал, стоя в углу. Она видела, как между его пальцами алеет ровный след от её ладони, и в этом была какая-то своя эстетика, однако сегодня было не до того. Сегодняшний урок должен был запомниться надолго. Не говоря ни слова, она развернулась и вышла на кухню. Достав из холодильника свежий корень имбиря, она методично принялась очищать его от кожицы. Острый запах щекотал ноздри. Нож в её руках двигался точно и быстро, обнажая сочную желтоватую мякоть. Она нарезала корень на несколько отрезков, выбирая самый подходящий — достаточно крупный, с ровной поверхностью. Вернувшись в комнату, она застала ту же картину: Стас стоял в углу, потирая покрасневшее наказанное место и постанывая. По тому как он замер, услышав ее возвращение, было видно, что ему страсть как хотелось обернуться и выяснить, за чем она отходила, но он не посмел. Маргарита довольно хмыкнула его послушанию и, переступая через разбросанные по полу вещи, подошла к столу, чтобы взять оттуда его ноутбук и перенести его на кровать. Затем она села сама и подозвала Стаса, который, выпутавшись из сковывающих его лодыжки штанов, обречённо засеменил к ней, однако, увидев в ее руках имбирь, испуганно замер. — Эт… Это зачем? — заикаясь спросил он, опасливо косясь на длинный желтоватый корешок толщиной в два пальцам, с резким запахом, обещающим жжение. — Ну ты же меня уже наказала! — Верно, — кивнула Маргарита, наслаждаясь его искренним испугом. — А это и не наказание, это мотивация. Сам же сказал, что не можешь ничего написать, вот я и помогаю как могу. И, не дожидаясь ещё одного закономерного протеста, Маргарита перекинула его через левое колено так, что весь его корпус лежал теперь на кровати, а сам он уткнулся носом в издевательски пустой экран. — Не двигайся, — её голос звучал спокойно, почти отстранённо, но в нём слышались стальные нотки. Он замер, вцепившись пальцами в покрывало, когда её пальцы раздвинули ему ягодицы. Холодная, шершавая поверхность корня коснулась самого уязвимого места. Он резко дёрнулся, сдавленно ахнув, но её рука на его пояснице мягко, но неумолимо прижала его обратно. — Лежи смирно, — она легонько похлопала его по бедру, затем уверенным движением ввела корень внутрь. Его тело напряглось, из горла вырвался короткий, прерывистый стон. Имбирь вошёл плотно, заполняя собой всё пространство. Сначала была лишь странная, унизительная полнота, но уже через секунду по нервным окончаниям ударило первое предупреждение — лёгкое, щиплющее тепло. — Вот и всё, — она провела ладонью по его дрожащей спине. — А теперь имбирь останется в твоей попе до тех пор, пока ты не напишешь хотя бы одну страницу. Уверена, это прекрасно сосредоточит тебя на работе. — Да о чём мне писать?! — почти взвыл он, почувствовав, как щиплющее тепло начинает перерастать в отчётливое, нарастающее жжение. Он заёрзал на её коленях, пытаясь смягчить разгорающийся внутри огонь. — Я не могу думать, когда… когда там… жжёт! Она наблюдала, как его пальцы судорожно впиваются в покрывало, как спина выгибается, пытаясь бессознательно уйти от неприятного ощущения — теперь задница горела не только снаружи, но и внутри. — О чём хочешь, — её голос звучал почти бесстрастно. — Можешь начать с описания своих текущих ощущений. Должна получиться очень… выразительная проза. — Это жестоко! — он пытался повернуть голову, чтобы посмотреть на неё, но её рука мягко вернула его в прежнее положение. — Там реально печёт! — Тем лучше, — она одобрительно похлопала его по бедру. — Значит, вдохновение не заставит себя ждать. Начинай, время идёт. И помни — чем дольше ты тянешь, тем сильнее будет жечь. Он сдавленно простонал, чувствуя, как имбирный жар проникает всё глубже, становясь всё более навязчивым и неотвратимым. Экран перед ним был издевательски пуст, а единственной реальностью становилось это обжигающее, стыдное присутствие внутри, с которым теперь приходилось существовать и творить. Он лежал неподвижно, всем телом пытаясь сопротивляться. Мышцы ягодиц и сфинктера напряглись в упрямой попытке вытолкнуть инородное тело, причинявшее невыносимое жжение. На лбу выступил пот, дыхание стало прерывистым. — Даже не думай, — предупредила она, почувствовав напряжение его тела. Но он проигнорировал, снова напрягшись в тщетной надежде вытолкнуть имбирь и избавиться свою настрадавшуюся за сегодня попу от этой пытки, за что её ладонь опустилась на его и без того пылающие ягодицы с резким шлепком. — Ай! — он дёрнулся, от боли и неожиданности, но имбирь лишь глубже вошёл внутрь, усиливая жжение. — Я сказала, не смей, — её голос прозвучал пугающе строго. — Каждая попытка вытолкнуть его будет стоить тебе пяти шлепков. Оно тебе надо? Он помотал головой, сглотнув, но уже через минуту инстинкт снова взял верх. Мышцы непроизвольно сжались, и тут же последовало наказание — пять точных, жгучих шлепков по самым чувствительным местам, где попа переходит в ноги. Он зарыдал, на этот раз от полной беспомощности, потому что он непроизвольно сжался, и внутри полыхнуло так сильно, что едва искры из глаз не посыпались. Тело наконец сдалось, обмякло, вынужденно принимая и имбирь, и боль, и её волю. Теперь оставалось только терпеть и делать как велено. Он сдавленно всхлипнул, беспомощно уткнувшись носом в покрывало и поближе передвинув ноутбук. Медленно, почти машинально, его пальцы потянулись к клавиатуре. Первые удары по клавишам были неуверенными, прерывистыми. Каждое движение отзывалось глубоким внутренним жжением — имбирь, разогретый телом и предыдущей борьбой, пёк теперь с удвоенной силой, заставляя его скулить и непроизвольно вилять задом в тщетной попытке облегчить это едкое, пронизывающее тепло. — Лежи-лежи, — её голос прозвучал прямо над ухом, и в следующее мгновение она зажала его бёдра между своих ног, лишая его последней возможности хоть как-то двигаться. Он замер, застыв в неудобной позе, зажатый её коленями. Теперь оставалось только одно — печатать, преодолевая волны жара, поднимающиеся оттуда. Слёзы капали на тачпад, пальцы дрожали, но он набирал первые бессвязные фразы, потому что альтернативой была лишь эта безжалостная, жгущая боль, от которой не было спасения. Сквозь пелену слез было проблематично разглядеть экран, так что он не особо вдумываться в то, что писал, однако постепенно боль и жжение внутри начали притупляться, и он сбавил темп, дойдя до половины страницы. Он с облегчением замер, почувствовав, как её пальцы ухватились за торчащий кончик корня. Наконец-то это кончится, наконец-то… Но облегчение было мимолётным. Вместо того чтобы извлечь имбирь, Маргарита, не спеша, вытащила его лишь наполовину и тут же медленно вставила обратно, проворачивая по часовой стрелке. — А-А-АЙ! — он дёрнулся, вытянулся струной, и заскулил. Это было в сто раз хуже! — Ай! Ой! Ай-ай-ай! — Не нравится? — её голос звучал все так же спокойно. — Тогда пиши быстрее. Пока не допишешь, будем повторять. Для стимула. Он сглотнул слёзы, и пальцы заработали с лихорадочной скоростью — теперь он был готов написать что угодно, лишь бы это мучение поскорее закончилось. Каждое движение внутри отзывалось пронзительной болью, но страх повторения «процедуры» заставлял его работать ещё усерднее. Наконец раздался щелчок сохранённого файла. Он замер, боясь пошевелиться, всё ещё чувствуя внутри жгучий стыд и имбирь. — Ну вот и всё, — её голос прозвучал совсем иначе — мягко и почти ласково. — Ну-ка, расслабь попу. Осторожно, без лишних движений, она извлекла корень и отложила его в сторону. Затем её руки легли на его плечи, и она легко посадила его к себе на колени — боком, чтобы не трогать лишний раз выпоротые ягодицы и в то же время он мог прижаться к ней. — Тшшшш, мой хороший, — она обняла его, и её пальцы нежно зарылись в его волосы. — Мое солнышко… Он бессильно приник к её плечу, всё ещё всхлипывая, но теперь уже от облегчения. Дрожь понемногу отступала, сменяясь теплом, которое разливалось по телу от её прикосновений. — Всё уже позади, — она гладила его по спине, как ребёнка. — Всё кончилось. Ты свой урок усвоил. Он кивнул, утирая лицо о её одежду, и наконец расслабился, позволяя ей укачивать себя. Боль и унижение отступали, сменяясь странным чувством покоя и защищённости. Она нежно целовала его в висок, шепча слова утешения. Он ещё немного повсхлипывал у неё на плече, а потом поднял заплаканное лицо. Глаза были красными, но в них уже появился знакомый ей огонёк. — Знаешь, говорят, за каждым сильным мужчиной стоит сильная женщина… — начал он с преувеличенной значительностью. — Но почему-то никто не уточняет, что эта женщина может стоять с имбирным корнем наперевес. Она покачала головой, сдерживая улыбку. — Будешь жаловаться? — Ни в коем случае! — он замотал головой, но тут же поморщился от остаточных ощущений. — Просто теперь я понимаю, почему у всех великих писателей были сложные отношения с музами. Моя муза, например, предпочитает методы физического воздействия. — И какие же плоды этого воздействия? — она провела пальцами по его раскрасневшим ягодицам, заставляя его вздрогнуть. — Плоды? — он фыркнул. — Если честно, я бы сейчас с огромным удовольствием сел на сосульку. Или в сугроб. Потому что там, если что, до сих пор будто китайский ресторан — остро, жарко и пахнет имбирём. Она наконец рассмеялась, тот лёгкий смех, который он так любил. — Может, тогда издадим твою писанину с пометкой «Создано в экстремальных условиях». — Ага, автор побывал в горячей точке, — он ухмыльнулся, но потом стал серьёзнее. — Ладно… может, оно и к лучшему. Иначе бы я за работу ещё месяц не сел бы… Блин, так и сейчас тоже не сяду получается… Он выразительно дернул бровями, намекая, что неплохо бы посмеяться над его заезженным каламбуром. А затем, помолчав, он добавил с неожиданной искренностью: — Вообще-то… теперь как-то даже не страшно садиться писать. По сравнению с твоим «мотиватором» пустой лист кажется ну совсем уж безобидной штукой. Она нежно потрепала его по волосам. — Вот видишь. А значит, метод работает. Даже если тебе пришлось немного… сгореть на работе. Он простонал и спрятал лицо у неё в изгибе шеи, но уже не от боли, а от смеха. Да, её методы были своеобразными, но и он сам был не подарок. Главное, что они разделяли общие увлечения и любовь к друг другу, а ещё любовь к до боли вымученным каламбурам.