Wolf's Blood

      

Глава 10

Волчья кровь

      Предупреждение о содержании: В этой главе присутствуют сцены насилия и психологического давления. Автор не романтизирует и не оправдывает эти действия. Они являются частью сюжета и характеризуют персонажа-антагониста. Если вы находитесь в плохом состоянии, пожалуйста, воздержитесь от прочтения этой главы или читайте с особой осторожностью. Берегите себя.       Зал просыпался медленно, как старый пёс, объевшийся накануне: он ворочался, переваривал добычу и даже во сне продолжал жевать. В очагах дотлевали угли, дым не находил выхода в забитое снегом отверстие под сводами и висел слоями, сизый, тяжёлый, пропахший вчерашним мясом и прокисшим элем.       Слуги двигались бесшумно. Женщины в мягких кожаных туфлях, мужчины босиком. Холод обжигал ступни, но лишний звук отдавался в висках у тех, кто накануне не досчитал кружек. Один из них, парень с обветренным лицом, споткнулся о доску и выругался сквозь зубы. Ругань вышла хриплой и гулкой, и женщина, мывшая пол, вздрогнула, опустила голову ниже, пряча лицо.       Две женщины в серых платьях стояли на коленях. Вода в вёдрах темнела быстро: окунуть тряпку, отжать, провести по камню, и снова. Этот ритм был древнее их самих. Мальчишка лет десяти, сын одного из дружинников, собирал обглоданные кости в плетёную корзину. Кости потом выварят для похлёбки. Выбрасывать еду в доме ярла дурной знак, привлекающий голодных духов.       Собак выгнали во двор. Бера, старая сука с седой мордой, упиралась, но конюх вытолкал её за дверь. Она улеглась у порога, положила голову на лапы и недовольно косилась внутрь сквозь приоткрытую створку. За дверью мело. Снег падал крупными тяжёлыми хлопьями, залеплял окна, затянутые бычьим пузырём. Свет падал сквозь них мутный и серый, как вода, в которой отмывали вчерашнюю кровь.       Род появился из бокового прохода, ведущего из его покоев, раньше обычного. На мгновение задержался у порога, и в этом мгновении угадывалось всё: усталость, глубокая, как трещина в старом льду, и воля, не дававшая этой трещине разойтись. Глубокие складки у рта, набрякшие веки. Спина прямая, слишком прямая, как у человека, который боится, что стоит согнуться и уже не разогнётся.       На нём была простая шерстяная туника тёмного, почти чёрного цвета. Ни серебра, ни меха, только гривна на шее, витая, из чистого серебра, тускло мерцавшая в свете факелов, напоминание о статусе. Он сел во главе стола, туда, где вчера сидел рядом с Хальдором, и жестом подозвал одного из советников, сухого жилистого старика с цепким взглядом.       — Имена, — сказал Род. Голос низкий, с хрипотцой, как у человека, не спавшего всю ночь. — Записывай.       Писец в углу обмакнул угольный стержень в чернила. Кость скрипнула о пергамент.       Через несколько минут в зал начали подтягиваться остальные. Старейшины в тёмных плащах с посохами, украшенными резными рунами. Пара военачальников в кожаных доспехах, с мечами на поясах: у одного на скуле темнел старый шрам, у другого не хватало половины уха. Пара бондов с земель у фьорда, приглашённых на совет за их знание северных троп. Они рассаживались вдоль длинного стола, кивали друг другу, обменивались короткими тихими фразами. Запах пота, старой шерсти и дыма смешивался с запахом холодного камня.       Хальдор появился со стороны гостевых покоев последним. Свежий, собранный, как человек, привыкший вставать рано и знающий цену времени. Волосы, ещё влажные после умывания, были собраны в тугой узел на затылке, открывая широкий лоб и резкую линию челюсти. Он не выглядел уставшим. Он выглядел как человек, который только что взял то, что хотел, и теперь пришёл за остальным.       Он занял место по правую руку от Рода. Не спросил, не дождался приглашения. Подошёл, сел, сложил руки на столе, переплёл пальцы. Жест выглядел расслабленным, почти небрежным, но побелевшие костяшки выдавали сжатие. Род молча смотрел на него. Дрогнули желваки на скулах и замерли.       — Начинайте, — сказал Хальдор.       Не Род. Хальдор.       В зале ни звука. Старейшины переглянулись. Род перевёл взгляд с Хальдора на советников, и лицо его ничего не выражало, только пальцы на столе чуть сжались.       — Говорите о северных границах, — произнёс он ровно. Слишком ровно.       Говорили о северных границах. Дозоры докладывали: на перевалах неспокойно, олени уходят дальше на юг, а это дурной знак. Олени не уходят просто так. Их гонит что-то, и это что-то не зима.       Затем слово взял старейшина. Он поднялся, опираясь на посох, и заговорил медленно, тщательно подбирая слова, будто каждое могло укусить.       — В дальней деревне у фьорда нашли беженцев. Трое. Двое мужчин и женщина. Пришли пешком, обмороженные, истощённые. То, что они рассказали...       Он замолчал. Пальцы, сжимавшие посох, побелели.       — Их поселение уничтожено. Не набегом. Чем-то иным. Тени в метели. Холод, который не просто морозит, а вытягивает жизнь. Те, кого тени касались, замерзали изнутри. Становились льдом, прозрачным, как стекло. И рассыпались.       Тишина. Крупный бонд с рыжей бородой сжал амулет на шее, молот Тора, стёртый от частых прикосновений. Другой перекрестился, жест чужой, заимствованный, неуместный в этом каменном зале. Старейшина сел.       Хальдор не шелохнулся. Он обвёл взглядом собравшихся, задерживаясь на каждом, оценивая их страх и готовность.       — Чума Ледяных Душ, — сказал он. — Мы слышали о ней годами. Считали легендой, страшилкой для детей, сказкой у очага. Но легенды не оставляют следов на снегу и не превращают людей в лёд.       Он сделал паузу. Слова оседали в тишине, как пепел.       — Нужно отправить разведчиков. Проверить, что происходит у Стены. Если она пала, мы должны знать об этом сейчас, а не когда твари будут у наших ворот.       Род кивнул. Медленно. Тяжело. Как человек, принимающий неизбежное.       — Согласен. Вопрос, кого.       — Мои люди пойдут. Они лучшие. Выносливые, быстрые, умеют читать следы. Не боятся холода.       — Твои люди не знают этих земель. Собьются с пути на первом же перевале. Им нужны проводники. Местные.       Хальдор сжал челюсти. В зале стало совсем тихо, только потрескивали факелы и где-то далеко на кухне звякнула посуда.       — Тогда смешанный отряд. Мои воины и твои. Половина на половину.       Род посмотрел на него долгим взглядом, недоверие смешалось с усталостью. Потом перевёл взгляд на военачальников. Те молчали, ожидая решения. Они не доверяли Железным Волкам. Но выбора не было.       — Будет смешанный отряд. Лучшие воины Эйкенгарда и лучшие воины Железных Волков пойдут вместе. Выступают завтра на рассвете.       Хальдор кивнул и откинулся на спинку стула. Он получил то, что хотел.       Род повернулся к писцу:       — Записывай имена.       Писец обмакнул стержень в чернила. Род начал перечислять медленно, обдумывая каждое имя, словно взвешивал жизнь каждого на невидимых весах. Местные воины, которых он знал лично, которым доверял, те, кто уже ходил на север и возвращался.       Когда он дошёл до середины списка, дверь отворилась. Она не скрипнула, петли смазали накануне, но холодный сквозняк пробежал по залу и заставил пламя факелов дрогнуть. Тени на стенах заметались быстрее.       Вошёл Сигурд.       Он не крался и не извинялся за опоздание. Просто появился, как появляется кот, гулявший сам по себе и вернувшийся, когда счёл нужным. Волосы, обычно собранные, были распущены и падали на плечи влажными волнами, потемневшими от воды. Несколько капель ещё блестели на висках. Он выглядел так, словно только что умылся ледяной водой, и это придавало ему расслабленный, почти домашний вид, неуместный на военном совете.       — Прошу прощения за опоздание, — сказал он. Голос прозвучал легко, почти беззаботно. — Утро застало меня врасплох.       Хальдор поднял на него взгляд.       — Неудивительно. Ты поздно вернулся.       Сигурд взял со стола свободную кружку, не свою, чужую, но никто не возразил, и поднял её в лёгком приветствии. Сел рядом с братом. Движения его были плавными, текучими, в них не было ни капли смущения.       — Ярл. Советники. Братец.       Хальдор не ответил на приветствие.       — Мы обсуждаем разведывательный отряд. Ты пропустил самое важное.       — Я слышал достаточно, чтобы понять, — отозвался Сигурд, делая глоток. Эль был тёплым и выдохшимся, и он поморщился. — Север, Стена, смешанный отряд. Я одобряю. Давно пора было посмотреть, что там происходит, а не гадать на рунах.       — Рад, что ты одобряешь, — сказал Хальдор. Слова были нейтральными, но в тоне сквозило что-то иное, лёгкая, почти незаметная усмешка, которую заметил бы только тот, кто знал его достаточно близко. — Надеюсь, ночь того стоила.       Сигурд не дрогнул. Глаза, светлые, почти серебряные, встретились с глазами брата.       — Я провёл ночь в библиотеке, если тебе интересно. Там есть старые карты северных перевалов. Я подумал, что они могут пригодиться разведчикам. — Он отпил ещё и добавил, не меняя тона: — Но ты, конечно, волен думать иначе.       Хальдор чуть склонил голову набок. Сомнение. Лёгкое, невысказанное.       — В библиотеке. Разумеется.       — Ты всегда ждёшь от меня чего-то более увлекательного, — сказал Сигурд с той же вкрадчивой улыбкой. — Это лестно, брат. Но иногда карты интереснее людей. Особенно старые карты. Там можно найти то, о чём все забыли.       Род видел всё. Хальдор занял чужое место. Сигурд вошёл так, будто присутствие здесь не более чем его прихоть, и эта непринуждённость говорила громче любых слов. Род замечал, как между братьями с каждым движением, с каждой фразой проступает трещина.       Он понимал, что уступает. Не битву, не поход, а этот день. И Хальдор, кажется, тоже это знал.       Род постучал пальцами по столу.       — Вернёмся к делу. Имена для отряда.       Сигурд повернулся к нему, улыбка осталась, но взгляд стал острее.       — Прошу прощения, ярл. Я слушаю.       Хальдор откинулся на спинку стула. Лицо его оставалось непроницаемым. Пальцы, сжимавшие край стола, побелели. Он ничего не сказал. Ему и не нужно было.       Род начал зачитывать имена.       Когда он дошёл до середины списка, прозвучало:       — ...и ещё один, из кузнецов. Он бывал на севере и знает перевалы.       Сигурд бросил быстрый взгляд на брата. Хальдор смотрел в стол. Желваки на его скулах ходили ходуном.       Совет закончился. Старейшины разошлись, шурша плащами. Бонды отправились готовить припасы для отряда. Хальдор поднялся первым, поправил воротник и, не глядя на брата, вышел из зала. Шаги гулко отдавались под сводами.       Сигурд задержался. Он допил эль, поставил кружку на стол и поднял глаза на Рода.       — Вы знаете, что он задумал? — спросил он тихо.       Род посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.       — Я знаю, что он хочет укрепить границы.       — Он хочет больше, чем границы. — Сигурд встал, одёрнул тунику. — Я принесу карты. Те, что нашёл в библиотеке. Возможно, они помогут вашим людям не замёрзнуть в перевалах.       Род кивнул.       За окнами мело. Снег залеплял бычий пузырь, и свет в зале становился всё более серым, всё более тусклым. Пламя факелов колебалось от невидимых сквозняков. Тени на стенах плясали, как духи на болоте, как память о тех, кто уже не вернётся.       Сигурд вышел из зала. Но не пошёл ни в библиотеку, ни в свои покои. Вместо этого он направился через внутренний двор к кузнице, приземистой каменной коробке, приткнувшейся к дальней стене.       У двери он задержался ровно настолько, сколько требуется, чтобы накинуть на плечи тяжёлый плащ из волчьей шкуры, прихваченный с крюка у входа в зал. Мех был грубым, пах зверем и дымом, но грел хорошо. Завязки он затянул небрежно, одним быстрым движением, ровно настолько, чтобы не продувало.       Снег летел в лицо, колючий и мокрый.       Он не ускорял шаг.       Тяжёлая дверь кузницы распахнулась от его пинка. Снег ворвался внутрь вместе с ним, мокрые хлопья на миг закружились в жарком плотном воздухе, оседая на раскалённых углях и сразу исчезая с шипением, как ложь, что не пережила первой встречи с правдой. Пламя в горне вздрогнуло, на мгновение сбилось с ритма, но почти сразу вернулось к своему мерному низкому гулу, уголь сгорал до звона, до вибрации в камнях и костях.       Сигурд сбросил плащ, небрежно накинул на крюк у двери, не глядя, но рука нашла его сама, по привычке, которую он не мог объяснить. В синей шерстяной тунике, с влажными от талого снега плечами, он прислонился к дверному косяку, скрестил руки на груди и замер.       Не насторожился, нет. Просто стал смотреть.       Это было его главное умение. Не меч, хотя он владел им достаточно, чтобы не позориться. Не язык, хотя он мог говорить так, что даже камни начинали сомневаться в своей неподвижности. Его главным оружием было зрение. Он видел то, что другие не замечали: как дрожит жилка на шее, когда человек сдерживает гнев; как пальцы находят ненужную работу, когда мысли уходят слишком далеко; как держатся плечи, когда на них лежит груз, о котором никто не говорит.       Райнер сейчас сидел на низком табурете у верстака, сгорбившись от сосредоточенности. Перед ним, на залитой жиром и исцарапанной доске, лежали кожаные ремни. Шило входило в них с сухим плотным звуком, раз, второй, третий. Ритм был точным, как удар сердца. Рядом с ремнями уже лежали готовые ножны. Простые. Без украшений. Но сделанные так, что их хотелось потрогать.       Сигурд ждал.       Он умел ждать. Этому его научила жизнь младшего брата: стоять в тени и не дышать, пока старший забирает всё, что ему нужно, а потом и то, что ему не нужно, просто потому что может. Сигурд научился не торопиться. Он научился давать людям время.       Шило в пальцах Райнера замерло. Не сразу. Только после того, как он закончил очередное отверстие. Закончил и только тогда позволил себе заметить, что он не один.       — Если ты пришёл за ножнами, они будут готовы через два дня, — сказал Райнер, не оборачиваясь. — Если за оружием, я больше не кую мечи. Ярл запретил. Могу предложить топор, но он тяжёлый, не для твоих рук.       Голос низкий, с хрипотцой. В нём не было приглашения остаться. Но не было и прямого приказа уйти.       Сигурд оттолкнулся от косяка. Прошёл внутрь медленно, не нарушая тишину шагами, его сапоги не оставляли звука на утоптанном земляном полу, где капли расплавленного металла застывали чёрными точками, похожими на запёкшуюся кровь. Он остановился у верстака, разглядывал инструменты: моток вощёной нити, шилья разной толщины, обрезки кожи. Его пальцы, тонкие и длинные, пальцы человека, который чаще держит перо, чем меч, пробежали по ним, ничего не трогая.       — Мои руки способны на многое, о чём ты даже не догадываешься, — сказал он. — Но я не за топором. И не за ножнами.       — Тогда зачем?       — Я был там, на Сумбеле. Я видел, как ты на неё смотрел. На девочку. На Хальдора. На всех них. — Сигурд говорил негромко, почти доверительно, как человек, который делится секретом, не требующим ответа. — Ты смотрел на него так, как смотрят на покойника, который ещё не знает, что он мёртв. У тебя очень выразительное лицо для человека, который всё время молчит. Знаешь об этом?       Райнер наконец поднял голову. Глаза у него были тяжёлые, почти чёрные, с таким пристальным взглядом, что казалось, он видит не просто лицо, а всё, что за ним скрыто. В них не было страха. Только настороженность. И усталость, глубокая, как старая рана, которая никогда не заживает до конца.       — Кто ты вообще такой? — спросил он.       Сигурд не обиделся. Он редко обижался на подобные вопросы. Его вообще трудно было обидеть, обида для тех, кто не привык к насмешкам. А он привык.       — Сигурд. Младший брат Хальдора. Того самого, которого ты провожаешь взглядом, полным обещания скорой и мучительной смерти. Мы не похожи, понимаю. Он крупнее, шире в плечах, громче. Я другой. Мать говорит, что я пошёл в её род, а Хальдор в отца. Наверное, поэтому меня не берут на военные советы. Или поэтому ты меня не узнал. Что более вероятно.       Он улыбнулся. Улыбка лёгкая, почти проказливая, но в ней не было тепла. Только умение держать дистанцию.       Райнер отложил шило, медленно откинулся на спинку табурета, скрестил руки на груди, жест, который повторял позу Сигурда. Зеркало. Проверка.       — Я видел тебя в зале. На пиру. Ты не сидел рядом с ним.       — Не сидел. Но и не пил. Я вообще мало пью. Пьяные люди слишком громкие, а я ценю тишину. И ещё я ценю, когда меня не замечают. Это полезное качество для младшего брата. Особенно такого младшего брата, как я.       Улыбка снова мелькнула и снова исчезла.       Райнер не ответил.       — Чего ты хочешь?       Сигурд перестал улыбаться. Перемена произошла мгновенно, как будто кто-то задвинул занавес. Его лицо стало серьёзным, даже жёстким, и в этой жёсткости Райнер впервые увидел сходство с братом. Не внешнее. То, что глубже.       — Я хочу, чтобы ты был осторожнее. Мой брат дурак. Он видит только то, что хочет видеть, это правда, но если ты продолжишь испепелять его взглядом каждый раз, когда он касается её руки, даже он заметит. И когда он заметит, он убьёт вас обоих. Её медленно, потому что она его собственность, а портить собственность он не любит, но ради принципа может. Тебя быстро. Очень быстро. Он вообще не любит затягивать с казнями.       — Ты угрожаешь мне?       Сигурд рассмеялся. Смех у него был лёгкий, почти музыкальный, в этом смехе не было ни капли страха перед человеком, который мог убить его одним ударом. Он был слишком умён, чтобы бояться того, что можно предвидеть.       — Я похож на человека, который угрожает? Оглянись. Я стою в твоей кузне, без оружия, с распущенными волосами, как девица на выданье. Если бы я хотел тебе угрожать, я бы привёл с собой десяток воинов и сделал бы это на площади, при свидетелях. Нет, кузнец. Я не угрожаю. Я предупреждаю. И, возможно, предлагаю дружбу. Или что-то вроде неё.       Он замолчал, давая словам осесть.       — Мне нравится эта девочка. В ней есть сталь. Настоящая, не та, что носят на поясе. Мне вообще нравятся люди, у которых внутри сталь, а не дерьмо. А мой брат, при всём уважении к родственной крови, дерьма не лишён. Так что я на твоей стороне. Условно. Пока.       Райнер взял шило, покрутил в пальцах, жест, который мог означать что угодно: раздумье, оценку, просто привычку. Положил обратно.       — Ты пришёл только за этим?       — Не только. Ты слышал, что говорят о севере?       — Слышал.       — Ты ведь видел это. Раньше. Когда был ребёнком. Когда твой клан ещё существовал.       Райнер напрягся. Это было почти незаметно, дрогнула жилка на шее, чуть сжались челюсти, но Сигурд заметил. Он всегда замечал такие вещи. Он видел, как тени прошлого пробегают по лицу кузнеца, как у него темнеют глаза, как дыхание становится глубже и реже. Он знал, что сейчас Райнер снова стоит там, в заснеженной долине, среди ледяных трупов и воя тварей, и видит то, чего не должен был видеть ни один ребёнок.       — Видел, — сказал Райнер глухо.       — Тогда ты знаешь, с чем мы имеем дело. И ты нужен отряду. Не как кузнец, не как воин. Как тот, кто знает, как эти твари двигаются, как они убивают, чего они боятся. Ярл это понимает. Мой брат тоже понимает, хотя предпочёл бы, чтобы ты сдох где-нибудь в перевале и не возвращался.       — Твой брат будет разочарован.       — Надеюсь. — Сигурд достал из-за пазухи сложенный пергамент, ещё тёплый от его тела, протянул Райнеру. — Я читал старые карты. Те, что достались нам от Четвёртого Клана, пока их не стёрли из хроник. Там отмечены места, где Чума проявлялась раньше. И там есть кое-что ещё. Проходы за Стену. Древние тропы, которые, возможно, ещё сохранились. Может, это поможет. Может, нет. Но лучше идти туда с картой, чем без неё.       Райнер взял пергамент, развернул, пробежал глазами. Его лицо осталось прежним, каменным, непроницаемым. Но пальцы, державшие карту, дрогнули. Он узнал эти места. Он помнил их с детства.       — Здесь только половина, — сказал он.       — Вторую половину я пока оставлю у себя. На случай, если ты не вернёшься. Это не угроза, кузнец. Это предусмотрительность. Я всегда был предусмотрительным. Бесило моего отца, бесит брата, но мне плевать. Если ты вернёшься, получишь вторую. И, может быть, ещё кое-что.       Сигурд повернулся к двери, взял с крюка свой плащ из волчьей шкуры и накинул на плечи. Движения его были неторопливыми: затянуть завязки у горла, поправить капюшон, чтобы не спадал на глаза. У порога он задержался и обернулся через плечо. Снег, влетавший в открытую дверь, запутался в его волосах, осел белыми искрами на ресницах.       — И ещё. Мой брат думает, что я провожу ночи с мужчинами. Я не разубеждаю его. Это полезно, когда тебя считают бесполезным для продолжения рода. Никто не ждёт, что ты будешь бороться за власть, если думают, что ты не можешь произвести наследника.       Он уже шагнул за порог, когда голос Райнера остановил его:       — Зачем ты мне всё это говоришь?       Сигурд замер. Его рука, уже лежавшая на двери, опустилась. Он повернулся не весь, только голова и плечи, и посмотрел на кузнеца долгим взглядом, в котором читалась скорее усталость, чем раздражение. Так смотрят на собеседника, который наконец задал правильный вопрос, но ответ на него слишком длинен, чтобы уместиться в несколько слов.       — А ты как думаешь?       Райнер отложил карту, поднялся с табурета, распрямился во весь рост. Кузня вдруг стала меньше, теснее, он заполнял её собой, этот человек, который привык работать с металлом, который знал, как в огне рождается сталь. Сигурд не шелохнулся, только переступил с ноги на ногу, меняя опору, но не отступая.       — Ты пришёл сюда, назвал своё имя, сказал, что ты брат человека, которого я ненавижу. Ты дал мне карту, которой нет цены, и попросил быть осторожнее. Ты говоришь загадками, улыбаешься, когда другой на твоём месте уже давно бы обнажил меч. — Он сделал паузу. — Иногда мне кажется, что ты коллекционируешь чужие тайны, как другие коллекционируют оружие. Только оружие можно повесить на стену и забыть, а тайны ржавеют изнутри, если их не использовать.       Сигурд опустил капюшон. Снег, уже успевший налипнуть на мех, растаял и теперь стекал по его вискам тонкими струйками. Он не замечал этого.       — Коллекционирую тайны, — повторил он, пробуя фразу на вкус. — Мне нравится. Пожалуй, я украду это у тебя и выдам за своё. — Он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Ты почти угадал. Только я не коллекционирую. Я торгую. Тайны это валюта, кузнец. Единственная, которая не обесценивается со временем. Золото можно украсть, земли отобрать, титул оспорить. Но знание остаётся. Особенно знание о том, чего другие не видят или не хотят видеть.       Он замолчал, разглядывая свои пальцы, словно на них были написаны ответы, которые он не решался произнести вслух.       — Моя причина проста и банальна до отвращения. Я не хочу, чтобы мой брат победил. Я не хочу, чтобы он получил всё, чего добивается. Я не хочу, чтобы эта девочка сломалась под ним, потому что она не заслужила этого. Никто не заслуживает. Кроме, возможно, самого Хальдора. — Он поднял глаза. — И есть кое-что ещё. То, о чём я не могу рассказать. Пока. Возможно, никогда. Но это связано с тобой. С твоим кланом. С тем, что случилось тогда, на севере. Не спрашивай, что именно. Я всё равно не отвечу. Просто знай: есть нити, которые тянутся из прошлого в настоящее, и некоторые из них проходят через тебя.       Райнер смотрел на него молча. Потом кивнул коротко и скупо.       — Кто поведёт отряд? — спросил он.       — Торвальд. Из людей ярла. Мой брат хотел поставить своего человека, но Род упёрся. Сказал, что если уж смешанный отряд, то и командовать им будет тот, кому доверяют обе стороны. Торвальд хороший выбор. Он не любит Хальдора, но он справедлив. И он знает север.       — Я знаю Торвальда. Мы ходили с ним в разведку два года назад. Он не теряет головы. Это хорошо.       — Вот и славно. — Сигурд снова накинул капюшон, на этот раз плотнее, и толкнул дверь. Холодный воздух ворвался в кузню, и пламя горна дрогнуло, зашипело. — Раз уж ты всё равно помирать собрался, может, хоть польза от тебя будет.       Дверь закрылась.       Кузня снова наполнилась жаром и гулом. Пламя в горне вернулось к своему мерному ритму, уголь сгорал с низким утробным звуком, который отдавался в камнях и в костях.       Райнер стоял у верстака. Карта лежала перед ним, ещё хранящая тепло тела Сигурда. Он смотрел на линии, которые помнил с детства, на отметки, сделанные чужой рукой, на древние тропы, которые вели за Стену.       Потом он взял шило.       И вернулся к работе.       Кожаные ремни ложились ровно и плотно, отверстия получались аккуратными, одно за другим. В горне гудел огонь, и ритм его был ровным. Уверенным. Таким, каким будет стучать сердце, пока оно не остановится.       

***

             Вечер пришёл не как смена света, а как медленное угасание. Серое перетекало в пепельное, пепельное в угольное, и только пламя в очаге отказывалось подчиняться этому закону. Оно плясало на поленьях с настойчивостью, которая граничила с безумием, отбрасывая на стены длинные дрожащие тени. Казалось, огонь знал что-то, чего не знали люди.       В покоях Хистории пахло сушёными травами, ромашкой, зверобоем, можжевельником. Фрида развесила их у камина ещё днём, и теперь этот запах, обычно успокаивающий, казался приторным, почти удушливым. Он заполнял комнату, смешиваясь с запахом старого воска, сырого камня и чего-то ещё тонкого, едва уловимого, как дыхание под дверью.       Страха.       Хистория сидела в кресле, поджав ноги, укутавшись в шерстяной плед. В руках она держала вышивку, кусок тонкого льна, натянутый на пяльцы, с начатым узором из синих и серебряных нитей. Она работала над ним уже несколько недель, но продвинулась мало. Цветы получались неровными, стебли ломались, а листья выходили слишком мелкими, будто пальцы отказывались слушаться, будто сами нити не хотели ложиться туда, куда их направляли.       Вышивка никогда не была её сильной стороной.       Но сейчас это занятие помогало занять руки.       И не думать.       Или думать, но не так глубоко, не так мучительно, как в тишине.       Фрида вошла неслышно. Она всегда входила неслышно, старая привычка, выработанная годами службы, годами умения быть тенью, чтобы не тревожить тех, кому служишь. В руках она держала глиняную кружку, от которой поднимался пар, пахнущий полынью и мёдом.       Хистория подняла глаза от вышивки.       — Я не просила отвар.       — Вы не ели за ужином. Хотя бы это выпейте.       Голос Фриды был без настаивания. Она не ждала благодарности. Она ждала, что кружку возьмут.       Хистория взяла. Пальцы обхватили тёплый шершавый бок, и она сделала глоток. Отвар был горьким, несмотря на мёд, и оставлял на языке вяжущий привкус, как напоминание о том, что даже сладкое может быть обманом.       Она пила медленно, маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по груди.       Няня не уходила. Она стояла у камина, сложив руки перед собой, и смотрела на огонь. Молчание затягивалось, не тяжёлое, не давящее, а какое-то ожидающее. Хистория знала это молчание. Фрида вообще редко говорила о важном. Она предпочитала обходиться жестами, взглядами, многозначительным поджатием губ. Но сейчас её молчание было другим.       Тяжёлым, как вода в запруде перед тем, как плотина рухнет.       — Фрида, — позвала Хистория. — Сядь.       Старуха вздрогнула, словно её вырвали из глубокой задумчивости. На миг показалось, что она откажется, покачает головой, скажет, что ей не положено, что она просто служанка. Но она села. На край скамьи, напротив Хистории, сложив руки на коленях. Свет очага падал на её лицо, выхватывая морщины, которые сегодня казались глубже обычного, как трещины в старом камне, который видел слишком много зим.       — Расскажи мне о матери, — сказала Хистория.       Фрида не удивилась. Она ждала этого вопроса. Возможно, ждала его много лет, с тех пор как маленькая девочка впервые спросила, почему у других детей есть матери, а у неё только портрет в отцовской спальне и старая шаль, пахнущая лавандой.       — Что вы хотите знать, госпожа?       — Правду. Не ту, что рассказывают за ужином. Не ту, что написана в хрониках. Правду о том, как она умерла.       Старуха долго молчала. Руки, лежавшие на коленях, дрогнули, и пальцы переплелись в замок, сжались до побелевших костяшек. Потом она подняла глаза, и в них стояло что-то, чего Хистория никогда раньше не видела. Не страх. Скорее, решимость, та, что появляется у человека, который слишком долго носил в себе тайну и наконец решился её выпустить.       — Она умерла не от родов, — сказала Фрида.       Хистория замерла. Вышивка соскользнула с колен, но она даже не заметила, только услышала, как пяльцы глухо стукнулись о пол, как нитка натянулась и оборвалась с тихим, почти жалобным звоном.       — Роды были трудными, да, — продолжала Фрида. — Вы шли ножками вперёд, и повитуха боялась, что не справится. Но Лайла была сильной. Она выдержала. Она держала вас на руках через час после того, как вы появились на свет, и смеялась, и плакала, и говорила, что вы самое прекрасное, что она когда-либо видела. Она кормила вас сама, хотя молоко шло плохо. Она пела вам. Ту самую колыбельную, которую я потом пела вам вместо неё.       Фрида замолчала. Её голос, обычно сухой и бесстрастный, дрогнул, и она сглотнула, прежде чем продолжить.       — А потом это началось. Через несколько дней. Она проснулась среди ночи и сказала, что ей холодно. Очень холодно, хотя очаг горел жарко. А потом она начала светиться. Вот здесь, — Фрида коснулась своей груди, над сердцем. — Как будто под кожей горел огонь. Золотой, яркий. Красивый. И страшный. Она кричала. Не от боли, она говорила, что боли нет, а от того, что не могла это остановить. Свет выходил из неё, как вода из треснувшего кувшина. И с каждым часом она становилась слабее. Холоднее. Когда всё закончилось, она была пустой. Как будто кто-то выпил её изнутри до дна.       Хистория почувствовала, как её собственные пальцы сжались на коленях. Ногти впились в ладони, боль была острой, реальной, и она цеплялась за неё, чтобы не провалиться в ту пустоту, о которой говорила Фрида. Она видела перед собой женщину, которую никогда не знала, которая держала её на руках и пела ей колыбельные, а потом сгорела изнутри.       — Это дар, — прошептала она. — Это он убил её.       — Да, — сказала Фрида. — И да, и нет. Дар сам по себе не убивает. Он как пламя. Если его кормить, оно разгорается. Если держать взаперти, оно пожирает того, кто его носит. Лайла знала это. Она пыталась сделать что-то. Что-то, связанное со Стеной. Я не знаю точно. Она не говорила мне. Но после её смерти Род приказал всем молчать. Он боялся, что вы узнаете о даре слишком рано, что он проснётся в вас и убьёт вас так же. Поэтому он держал вас в строгости, в холоде, в правилах. Он думал, что так убережёт.       Хистория закрыла глаза. В голове у неё звенело, высокий пронзительный звук, который, казалось, исходил отовсюду и ниоткуда одновременно. Перед веками плясали золотые искры, не то от огня в очаге, не то от того самого дара, что дремал внутри и теперь ворочался, потревоженный рассказом.       — У меня есть этот дар, — сказала она тихо. — Я чувствовала его. Там, на перевале. У Стены. С Райнером в огне.       — Я знаю, — ответила Фрида. — Я видела ваш свет. Я молилась, чтобы он не разгорелся сильнее.       Она поднялась, одёрнула передник. Привычный жест, машинальный, как дыхание. И направилась к двери. У порога задержалась, но не обернулась. Стояла спиной к Хистории. Выпрямилась, взялась за ручку.       — Выпейте отвар до дна, — сказала она. — И ложитесь спать. Завтра будет долгий день.       Дверь закрылась с тихим, почти неслышным щелчком засова.       Хистория осталась сидеть у огня.       Кружка с отваром остыла в её ладонях, но она всё ещё сжимала её, словно тепло глины могло хоть как-то заглушить холод, поселившийся внутри после рассказа. Тайна, которую отец хранил столько лет, теперь лежала между ней и Фридой, как мост, перекинутый через пропасть. И этот мост уже нельзя было сжечь.       Она допила отвар до дна. Горький вяжущий привкус остался на языке, напоминание о том, что даже правда может быть горькой. Поставила кружку на стол. Подняла с пола вышивку.       Нитка оборвалась. Узор был испорчен, серебряная нить торчала из льна, как незажившая рана. Хистория смотрела на это, не видя, и думала о том, что дар, который она всегда считала благословением, на самом деле может оказаться проклятием. И о том, что Хальдор, который хочет наследника, даже не догадывается, какую силу пытается запереть в клетку. Или наоборот?       Она смотрела на пламя, и в её голове звучали слова Фриды: свет выходил из неё, как вода из треснувшего кувшина.       Интересно, подумала она, сколько ещё можно лить, пока кувшин не опустеет?       В дверь постучали.       Три коротких уверенных удара костяшками в середину деревянного полотна, туда, где звук разносится громче всего. Хистория замерла. Пальцы, державшие пяльцы, сжались до боли, и она почувствовала, как ломается уже оборванная нить, ещё один узел, ещё одна потеря.       Она знала этот стук. Она слышала его уже несколько раз за последние дни, и каждый раз он означал одно и то же.       Дверь открылась до того, как она успела ответить.       Хальдор вошёл, как всегда входил в её покои: как хозяин, которому не нужно разрешение. Его шаги были тяжёлыми, уверенными, он не крался, не старался быть тихим. Ему не нужно было прятаться. На нём была та же туника из тонкой серой шерсти, что и утром, но ворот был расстёгнут, открывая ключицы и начало груди. Волосы, обычно собранные в тугой узел, теперь свободно падали на плечи, влажные, как будто он только что мылся или как будто в них вплелась сырость вечера.       Запах эля, исходивший от него, был не резким, а скорее приглушённым, словно напиток успел выдохнуться в его дыхании, смешаться с теплом тела и стать чем-то почти незаметным, но он не был пьян, в этом не было сомнений, потому что движения его оставались точными, взгляд не терял остроты, и именно это отсутствие опьянения делало его расслабленность столь чужеродной, столь неестественной, будто он позволил себе отпустить контроль лишь затем, чтобы продемонстрировать, насколько уверен в своей власти, и эта демонстративная беззаботность, эта нарочитая нега, которая не имела ничего общего с истинным покоем, пугала сильнее, чем если бы он вошёл с искажённым яростью лицом, потому что гнев можно предвидеть, гнев можно измерить и даже, возможно, укротить, но расслабленность человека, который никогда не позволяет себе расслабляться, есть не что иное, как тишина перед тем, как захлопнется дверь, которую уже никто не откроет.       — Ты ещё не спишь, — сказал он, закрывая дверь. Его пальцы задержались на засове на мгновение дольше, чем нужно, и Хистория услышала, как металл вошёл в паз. Щелчок, который нельзя было отменить. — Хорошо. Я хотел поговорить.       Она не двигалась с места. Тело напряглось, каждая мышца, каждый нерв натянулись, как струна, готовая лопнуть. Но она заставила себя дышать ровно. Она знала, что этот разговор всего лишь прелюдия. Что бы он ни сказал сейчас, закончится всё одинаково.       — О чём?       Она гордилась этим ровным голосом, отсутствием дрожи в пальцах, которые всё ещё сжимали пяльцы. Она не знала, сколько ещё сможет держать эту маску, но сейчас она держала.       Хальдор прошёл к камину. Встал спиной к огню, скрестил руки на груди. Пламя очертило его широкие плечи, и тень его упала на стену, огромная, неподвижная, как чёрная скала. Свет играл на его лице, выхватывая резкие линии скул, глубокие тени под глазами, изгиб губ, который не был улыбкой.       — О том, что было вчера. О Сумбеле. О нашей клятве.       Он посмотрел на неё. В его взгляде читалось что-то странное, не злость, не похоть, а скорее удовлетворение. Так смотрит человек, который заключил выгодную сделку и теперь хочет убедиться, что товар соответствует заплаченной цене.       — Ты хорошо держалась. Я был приятно удивлён. Многие невесты на твоём месте плакали бы, тряслись, теряли сознание. Ты стояла прямо и говорила чётко. Это достойно уважения.       — Благодарю.       — Не стоит благодарить. — Он оттолкнулся от камина и сделал шаг к ней. Она заставила себя не отшатнуться, мышцы спины свело, но она осталась на месте. — Твой отец хорошо тебя воспитал. Дисциплина, выдержка, понимание долга. Это редкие качества для женщины. Я ценю их.       Ещё шаг. Расстояние между ними теперь было не больше вытянутой руки. Хистория чувствовала запах его кожи, тёплый, с примесью дыма, пота и того самого эля, который он пил. Смесь была не отвратительной, она была чужой. Как запах, который вторгается в твоё пространство и заполняет его собой.       Её сердце билось где-то в горле.       — Но есть вещи, которым тебя не научили, — сказал он, и его голос изменился. Стал ниже, мягче, интимнее, как у человека, который говорит о чём-то, что принадлежит только им двоим. — То, что происходит между мужем и женой. То, что необходимо для продолжения рода. Я понимаю, что ты боишься. Все невинные девы боятся. Это естественно.       Его рука поднялась и коснулась её щеки. Пальцы были горячими и сухими, слишком горячими, как будто он держал их у огня дольше, чем нужно. Хистория не дёрнулась, не отстранилась. Она просто смотрела на него, и в её глазах не было ничего. Ни страха, ни мольбы, ни ненависти. Только пустота.       Та самая пустота, которую она научилась находить в себе.       — Твоё тело должно привыкнуть, — продолжал он. — Чем раньше ты понесёшь, тем крепче будет наш союз. Это не прихоть. Это необходимость. Ярл тянет время. Чума подбирается с севера. Мне нужен наследник. Сейчас. И ты должна помочь мне в этом.       Его пальцы скользнули по её щеке вниз, к шее, к ключице. Движения были медленными, почти нежными. Но в этой медлительности было что-то более пугающее, чем грубость. Он не торопился. Он наслаждался процессом.       — Я не причиню тебе боли, — сказал он. — Если ты не будешь сопротивляться.       Она не сопротивлялась.       Он расстегнул её платье. Одну застёжку за другой. Металлические крючки, которые Фрида затягивала утром, теперь поддавались его пальцам с тихим сухим треском. Ткань сползла с плеч, обнажая ключицы, и он остановился. Не стягивая платье дальше, просто глядя на открывшуюся кожу. Его пальцы легли на её плечи, провели по ним вниз, к локтям, и платье соскользнуло само, упало на пол мягкой бесформенной кучей.       Она осталась в одной сорочке. Тонкий лён просвечивал в свете камина, обрисовывая грудь, живот, изгиб бёдер. Хальдор смотрел на неё и не спешил. Подошёл ближе, взял её за подбородок и приподнял лицо, заставляя встретиться с ним взглядом.       — Ты бледная. Я же сказал, что не сделаю больно, если ты не будешь сопротивляться. Ты ведь не собираешься сопротивляться, правда?       Она покачала головой. Губы не разжимались. Голосовые связки словно срослись, превратившись в кость. Она не могла издать ни звука, даже если бы захотела.       Он наклонился и поцеловал её. Его губы были тёплыми и сухими, и пахло от него элем и кожей, тот же запах, который она чувствовала, когда он стоял у камина. Она не ответила на поцелуй, но и не отвернулась. Просто позволила ему делать то, что он хотел. Его язык скользнул между её губ, раздвигая их, проникая внутрь, и она почувствовала вкус хмеля и чего-то ещё, металлического, похожего на кровь, как будто он прикусил губу, готовясь к этому моменту.       Он целовал её долго, тщательно, как будто пробовал на вкус. Его рука тем временем легла на её грудь поверх сорочки.       Она дёрнулась. Непроизвольно. Мышцы сократились сами, быстрее, чем она успела подумать. Грудь была слишком чувствительной, болезненно чувствительной. Каждое прикосновение отдавалось острой вспышкой где-то глубоко внутри, в животе, и это было не возбуждение. Это была боль.       Хальдор заметил. Его пальцы замерли, и он отстранился, глядя на неё с лёгким любопытством.       — Чувствительная, — сказал он. — Это хорошо. Значит, тело готовится к тому, для чего создано.       Он снова коснулся её груди, на этот раз медленнее, обводя контур через ткань. Его большой палец нашёл сосок, уже твёрдый от холода и напряжения, и надавил. Она втянула воздух сквозь зубы.       — Тише. Привыкнешь.       Он стянул сорочку через её голову. Теперь она стояла перед ним обнажённая, если не считать чулок и подвязок. Холодный воздух коснулся её кожи, и соски сжались ещё сильнее, от холода, не от желания. Хальдор смотрел на неё, на грудь, на живот, на завитки волос внизу. Его глаза были спокойны и оценивающи.       Он не торопился.       Он взял её за плечи и уложил на кровать. Она легла, глядя в потолок. Двадцать семь трещин. Всегда двадцать семь.       Он склонился над ней. Его губы коснулись её шеи сначала легко, почти щекотно, потом сильнее. Он целовал её ключицы, ложбинку между грудей, и его язык оставлял влажные дорожки на коже, которые быстро остывали на воздухе. Когда он взял в рот её сосок, она чуть не закричала. Не от удовольствия. От резкой простреливающей боли, которая прошла через всю грудь и отозвалась где-то в пояснице.       Она сжала зубы и промолчала.       Он обвёл сосок языком, пососал, и его рука тем временем легла на вторую грудь, сжимая, проверяя упругость, перекатывая сосок между пальцами. Каждое прикосновение было пыткой.       — Тебе нравится, — сказал он снова. — Я чувствую, как ты дрожишь.       Она не дрожала от удовольствия.       Но он не хотел знать правды.       Его губы двинулись ниже, по животу, по выступающим костям таза. Он целовал её кожу, покусывал, оставлял красные пятна, которые завтра превратятся в синяки. Его пальцы скользнули между её ног, раздвинули складки.       Она была сухой.       Он нахмурился, провёл пальцами по входу, надавил. Внутрь ничего не проходило.       — Сухо, — сказал он. В голосе не было разочарования, как будто он столкнулся с небольшой технической проблемой, которую можно легко решить.       Он опустился ниже, устраиваясь между её бёдер, и его голова склонилась к её паху. Она почувствовала его дыхание там, где ещё никто, кроме Райнера, не дышал, и всё внутри неё сжалось. Его язык коснулся складок сначала робко, пробуя, потом увереннее. Он раздвинул их пальцами и провёл языком по всей длине, от входа до клитора, и она вздрогнула. Не от удовольствия. От того, насколько чужим было это ощущение.       Чужой язык.       Чужие пальцы.       Чужой мужчина, который делал с ней то, что должен был делать только тот, кого она любила.       Он лизал её долго, методично, как будто выполнял работу. Его язык скользил по складкам, проникал внутрь, обводил клитор, и постепенно, помимо её воли, тело начало отвечать. Выделялась смазка. Мышцы расслаблялись. Она ненавидела себя за это. Ненавидела своё тело, которое не умело отличать любовь от насилия, которое откликалось на прикосновения, даже когда разум кричал «нет».       Когда он поднял голову, его губы блестели. Он ухмыльнулся.       — Вот так. Теперь мокрая. А боялась.       Он встал, сбросил остатки одежды. Его член был уже твёрдым, стоял вертикально, прижимаясь к животу. В свете камина он казался почти скульптурным: массивный, с широкой багровой головкой, которая блестела от смазки, выступившей на кончике. Хистория смотрела на него и вспоминала другой.       Хальдор взял себя в руку, провёл по стволу, размазывая влагу.       — Посмотри на это, — сказал он. — Посмотри, что сотворили боги. Разве это не прекрасно?       Он провёл рукой по стволу медленно, почти лениво, давая ей рассмотреть каждую деталь: вздувшиеся вены, влажную головку, мошонку, которая подтянулась ближе к телу от возбуждения. Его глаза не отрывались от её лица, и он ждал реакции. Ждал страха или восхищения. Она не дала ему ни того, ни другого. Просто смотрела.       Лицо оставалось пустым, как вода в колодце.       — Скромная, — сказал он с усмешкой. — Это мне нравится. Но ты привыкнешь. Твоё тело уже привыкает.       Он опустился на кровать, всё ещё держа себя в руке. Его колени раздвинули её бёдра. Жар его тела накрыл её, и она почувствовала запах его пота, смешанный с дымом и элем, и что-то ещё, мускусное, животное, от чего её желудок сжался. Она не хотела этого. Она не хотела его. Но её тело, предательское, уже готовилось принять.       Он вошёл в неё не сразу. Сначала потёрся головкой о складки, раздвигая их, смачивая в её смазке, смешанной с его слюной. Потом надавил, и головка вошла, растягивая вход. Она задержала дыхание. Это было не так больно, как в первый раз с Райнером, тогда её стенки вообще впервые узнали, что это такое. Сейчас боли почти не было. Только давление. Только ощущение чужого тела, проникающего внутрь, заполняющего пространство, которое должно было принадлежать только ей.       Он вошёл глубже. Стенки сжались вокруг него, сопротивляясь, не желая пускать, но он продолжал давить, и мышцы поддавались, растягивались, обхватывали его ствол. Она чувствовала каждую вену на его члене, каждую выпуклость, каждое движение. Её тело было тугим и горячим, и он двигался внутри неё с трудом, но не останавливался.       — Узкая, — сказал он сдавленно. — Но это хорошо. Значит, ещё не растянули.       Он начал двигаться. Сначала медленно, выходя почти полностью и снова погружаясь, давая ей привыкнуть, давая себе прочувствовать её изнутри. Его бёдра прижимались к её бёдрам, живот тёрся о живот, и их кожа издавала влажные чмокающие звуки. Он дышал тяжело, но ровно, и его глаза не отрывались от её лица.       — Смотри на меня, — сказал он. — Я хочу видеть твои глаза.       Она перевела взгляд с потолка на него. Его зрачки были расширены, радужка стала почти чёрной, и в ней плясали отблески камина. Он смотрел на неё с чем-то, что почти походило на страсть, но было ею не до конца. Это была победа.       Он толкнулся сильнее, и она охнула. Не от боли. От неожиданности. Он попал в какую-то точку глубоко внутри, о существовании которой она не знала, и ощущение было странным: не боль и не удовольствие, а что-то среднее, электрическое, прострелившее от живота до кончиков пальцев. Он заметил, как дёрнулось её тело, как расширились глаза.       — Здесь, — сказал он, и теперь его голос был ниже, глубже, интимнее. — Вот здесь тебе нравится.       Он начал бить в эту точку снова и снова, методично, размеренно, как кузнец бьёт молотом по наковальне. Её тело отвечало помимо воли: мышцы сжимались, бёдра дрожали, дыхание сбивалось. Она не хотела этого. Не хотела чувствовать то, что чувствовала. Но её тело, предательское, тёплое, тело, созданное для продолжения рода, не спрашивало разрешения. Оно просто делало то, для чего было создано.       Она закрыла глаза. Перед веками плясали золотые искры, не то от камина, не то от того самого дара, что дремал внутри. Она попыталась уйти в то место, где не было ни боли, ни стыда, ни его горячего дыхания на щеке. В то место, где солнце грело кожу, а ветер пах солью и хвоей, и чья-то рука лежала на её плече. Горячая, шершавая, любимая.       — Не закрывай глаза, — сказал Хальдор. Его пальцы сжали её подбородок, разворачивая лицо к себе. — Я хочу, чтобы ты была здесь. Со мной. Не где-то там.       Она открыла глаза. Двадцать семь трещин. Их всё ещё было двадцать семь.       Он продолжал двигаться. Его ритм ускорился, дыхание стало рваным, пальцы, сжимавшие её бёдра, оставляли синяки. Она чувствовала, как внутри неё нарастает давление. Не удовольствие, но что-то близкое к нему, механическое, животное, что не зависело от её воли. Её стенки начали сжиматься вокруг него чаще, сильнее, и она поняла, что её тело приближается к разрядке.       Она не хотела этого.       Не хотела давать ему этого удовлетворения.       Но тело не слушалось.       Когда она кончила, это было похоже на судорогу. Мышцы сжались так сильно, что стало больно, и волна пробежала от живота до кончиков пальцев, оставляя после себя дрожь и пустоту. Она не издала ни звука. Просто зажмурилась и сжала край простыни, и её дыхание на несколько секунд остановилось.       Хальдор замер. Она почувствовала, как его член пульсирует внутри неё, как изливается семя. Горячее, густое, заполняющее её до краёв. Он застонал низко и гортанно, и этот стон был единственным звуком, который он издал за всё время.       Потом он вышел. Она ощутила, как его плоть выскальзывает из неё, оставляя после себя ноющую пустоту и влагу, которая начала медленно стекать по внутренней стороне бедра. Он встал, взял тряпку с умывальника и вытерся. Бросил тряпку ей. Она упала на кровать, рядом с её бедром.       — Крови не было, — сказал он. Его голос звучал буднично. — Я думал, ты невинна.       Хистория не ответила. Горло сжалось, но она заставила себя дышать ровно.       Он посмотрел на неё, и его губы растянулись в усмешке. Не злой. Понимающей.       — Хотя знатные девы часто балуются с рукой, когда никто не видит. Или со служанками. Или с подушкой. Ты, наверное, тоже. Смотрела на других, на тех, что уже познали мужчину, и думала, каково это, когда тебя наполняют. Что они чувствуют, когда член входит в них, когда растягивает стенки, когда двигается глубоко внутри. Трогала себя? Представляла, что это кто-то делает с тобой? — Он усмехнулся. — Неважно. Главное, чтобы наследник был от меня, а ты уже знаешь, как ублажать мужчину.       Она молчала. Губы были плотно сжаты, глаза смотрели в потолок.       — Если ты попытаешься что-то сделать, вытравить плод, отказать мне, сбежать, я узнаю.       Он вышел не прощаясь. Дверь закрылась с тихим стуком.       

***

             Хистория лежала неподвижно.       Его семя стекало по её бедру, холодное и липкое. Она чувствовала его внутри себя. Там, где он был, где он оставил свою метку. Её стенки всё ещё пульсировали, сжимаясь вокруг пустоты, и эта пульсация была почти болезненной.       Она села. Ноги дрожали, но она заставила себя встать, подойти к умывальнику. Вода была ледяной. Она налила её в таз, смочила тряпку и начала мыться, сначала бёдра, потом живот, потом между ног, проводя тканью по складкам, по входу, вытирая его семя. Кожа покраснела от холода и трения, но она продолжала. Она тёрла и тёрла, пока не почувствовала, что больше не может, и тогда её рука замерла, сжимая мокрую тряпку.       Первый всхлип вырвался из груди раньше, чем она успела его подавить.       Она плакала беззвучно, как плачут женщины, которые научились прятать слёзы раньше, чем научились ходить. Плечи дрожали, губы кривились, а по щекам текли горячие дорожки, капая на голую грудь, на живот, на бёдра, которые всё ещё помнили тяжесть чужого тела. Она не вытирала их. Она просто стояла на коленях у умывальника, сжимая в кулаке тряпку.       Внутри всё болело. Не остро, не резко. Тупо, ноюще, как после удара, который пришёлся не по коже, а глубже, туда, где мышцы сжимались вокруг него, где его головка толкалась и растягивала стенки, которые не хотели растягиваться. Она чувствовала эту боль где-то в самом низу живота, тянущую, напоминающую о себе при каждом движении. И ещё глубже, туда, куда он доставал кончиком, осталось странное саднящее ощущение, как будто он оставил там синяк.       Синяк на шейке матки. Она не знала, можно ли поставить синяк там. Но чувствовала именно так.       Её рука сама потянулась под перину. Пальцы нащупали холодную сталь, маленький нож, который Райнер дал ей когда-то, сказав: «На всякий случай. Если я не смогу тебя защитить, защити себя сама». Она вытащила его. Лезвие было узким, острым, с простой костяной рукоятью, ещё хранившей тепло её тела.       Она смотрела на него.       Мысли в голове были странными, обрывочными, незнакомыми. Она представила, как входит с этим ножом в его покои. Как он спит, развалившись на кровати, уверенный в своей безопасности, уверенный в том, что она сломана и покорна. Как она зажимает ему рот ладонью, той самой, что он целовал, и вонзает лезвие в горло. В то самое место, где ходит кадык, когда он говорит ей: «Твоё тело должно привыкнуть».       Картина была яркой, детальной, почти осязаемой. Она видела кровь. Тёмную, густую, хлещущую из раны. Видела его глаза, расширенные от ужаса и непонимания. Видела, как он захлёбывается и дёргается, и как его член, которым он так гордился, обмякает вместе с жизнью.       Возможно, она отрежет ему яйца.       Чтобы его хоронили именно так.       А потом она представила, что будет дальше. Её схватят. Её будут судить. Её казнят, может быть, быстро, может быть, нет. И Райнер, вернувшись с севера, найдёт только её голову на пике и пепел на площади. Или не вернётся вовсе, и тогда всё будет зря.       Она опустила нож. Пальцы разжались, и он упал на пол с тихим звоном.       Дышать стало трудно. Грудь сдавило, горло сжалось, и воздух застревал где-то на полпути, не доходя до лёгких. Она попыталась встать, но ноги не держали. Она поползла к зеркалу, ей нужно было увидеть себя, убедиться, что она всё ещё существует, что она не исчезла, не растворилась в том, что с ней сделали. Но не добралась. Руки подкосились, и она упала на холодный каменный пол, прижавшись щекой к шершавой поверхности.       Камень был ледяным и пах пылью.       Она лежала, свернувшись в комок, и не могла вдохнуть. Слёзы текли по переносице, по виску, капали на пол, и каждое судорожное рваное дыхание отдавалось болью в груди.       Хистория осталась одна в тишине, закутанная в плед, сидя на полу у кровати. Слёзы всё ещё текли, но медленнее, тише. Она смотрела на пламя в камине и думала о том, что завтра он придёт снова. И послезавтра. И всегда.       И однажды она либо сломается, либо сгорит изнутри, как её мать, либо возьмёт нож и сделает то, что представляла.       Но был и другой путь.       Тот, о котором она старалась не думать, но который теперь, в тишине, после всего, что случилось, выступил из теней, как руны на старом камне проступают под дождём.       Ребёнок.       Хальдор говорил за ужином, на советах, в постели: ему нужны сыновья. Много сыновей. Целая дружина. Наследник это только начало. Трое. Четверо. Пятеро, если боги позволят. Род должен быть крепким, как дуб, и ветвистым, как его крона. Он был уверен, что его семя сильно, что она понесёт быстро, может быть, уже через месяц. И тогда всё изменится.       Она попыталась представить себе этого ребёнка. Маленькое лицо, крошечные пальцы, беспомощное тельце, завёрнутое в пелёнки. Попыталась представить, как держит его на руках, как прижимает к груди, как поёт ту самую колыбельную, которую Фрида пела вместо матери.       И не почувствовала ничего.       Вообще.       Только холод и странную звенящую пустоту в груди.       Это было страшно. Страшнее, чем боль от толчков его члена. Страшнее, чем вкус крови во рту, когда она кусала губы, чтобы не закричать. Пустота. Холод там, где должно было быть тепло.       Но ребёнок не будет виноват.       Она повторяла это снова и снова, как молитву, как заклинание, как руну, вырезанную на кости. Ребёнок не виноват. Он не просил, чтобы его зачинали. Он не выбирал, чья кровь течёт в его жилах и в чьём доме он родится. Он будет просто существом. Маленьким, тёплым, беспомощным. Он будет смотреть на неё и искать защиты, и она даст ему эту защиту.       Она научится.       Возможно, не сразу. Возможно, не скоро.       Но она научится любить его, этого ребёнка, которого родит от человека, которого боится. И всех остальных, кто придут после. Их будет много. Мальчики, похожие на отца, или на неё, или ни на кого. Просто дети, которым нужна будет мать.       Она постарается.       У неё не было матери, которая научила бы её, как любить. Лайла сгорела до того, как Хистория научилась помнить. Но, может быть, любовь это не то, чему учат. Может быть, это то, что растёт само, как трава пробивается сквозь мёрзлую землю. Медленно. Упрямо. Без причины.       Может быть, когда она впервые возьмёт на руки своего первенца, сына Хальдора, его наследника, его гордость, она почувствует то, чего не чувствует сейчас. Может быть, сердце оттает. Может быть, этот ребёнок, зачатый в страхе и боли, станет единственным светом в её жизни. Единственным, что будет принадлежать только ей, даже если весь мир будет твердить, что он собственность клана.       Она прижала ладони к животу.       Там, внутри, ещё ничего не было. Ещё ничего не шевелилось. Но пройдёт месяц, может быть, два, и всё изменится.       За окном мело.       Снег залеплял бычий пузырь, и мир снаружи становился белым, безмолвным, мёртвым. Где-то внизу, в кузнице, молот ударил по железу. Раз. Другой. Третий.       Она слушала этот ритм, прижимая ладони к животу, и думала о том, что, возможно, однажды, через месяц, через год, через десять зим, она сможет смотреть на своих детей без боли. Возможно, однажды она даже полюбит их.       А пока она просто будет дышать.       Вдох.       Удар.       Выдох.       Удар.