дом

Василисе с детства снятся странные сны. Она не знает, почему в них на ее запястье сверкает золотой змейкой браслет, за спиной развеваются алые крылья, а бывает голову тяжелит и корона с тонкими зубцами, окруженными маленькими часовыми стрелами. Не знает, почему просыпается порой в слезах и с тяжестью на сердце. И не знает, почему иногда ее душу так непреодолимо рвет странная тоска, отзывающаяся где-то в самых дальних, потаенных уголках сознания желанием вернуться домой. Это странно и непонятно, ведь дом ее здесь — в маленькой двухкомнатной квартирке советской пятиэтажной хрущевки, одной из сотен, заполоняющих улицы небольшого серого городка. Ее дом — это старый диван с цветочным покрывалом. Это тихая детская площадка с одинокими качелями, яркие, пусть и немного затертые детские журналы, переданные сердобольной соседкой. Это запах яблок, одуванчиков, пыли, а еще пластмассовых коробочек от оптических дисков, которые стопочкой лежат возле старого пузатого телевизора. В ее доме никогда не было места пышным платьям, замкам, вертящимся шестеренкам и чудесам. Во снах Василисы много других людей. Но она не видит их лиц и не помнит имен. Сколько бы восстановить в пямяти не силилась, одни лишь темные силуэты с неразборчивыми голосами. Мысли об одном из их множества, почему-то, отзываются в ней теплее всего. В один момент маленькую Василису начинает невыносимо тянуть к гимнастике. Бабушка ведет ее на первое занятие. И Василисе нравится. Ей нравится танцевать с голубой лентой. А еще ей нравятся часы и цифры. Василиса любит считать и хороша в математике. А еще она собирает механические часы, хоть и сказать, зачем, не может. Бабушка ворчит вечно, говорит, что живя с кошками иметь такое хобби — глупо. И Василиса не очень любит кошек. Но черные, с голубыми глазами, ей почему-то нравятся. Они такие вредные, но на девочку никогда не шипят. Василиса взрослеет. И сны смазываются все сильнее, оставляя в голове все меньше и меньше образов. Она пытается запечатлеть их обрывки на бумаге, но ничего не выходит — совсем не собирается в единую картину. Циферблаты, ключи, зеркала, заколки, подвески, стук каблуков, шуршание атласа, тиканье часов и эхо бальных залов смешиваются в странную какофонию. Но Василиса, отчего-то, очень боится ее потерять. Пытается беречь, словно часть себя. Ей кажется, словно она понемногу сходит с ума. Утопает в ощущении, будто упускает что-то такое, очень важное. И оно быстро и ловко вертится прямо перед носом, не давая возможности ухватиться за склизлый хвост. Незадолго до своего тринадцатого Дня Рождения ей снится еще один сон. Она плывет по воздуху над цветочными полями на блестящем полумесяце, а напротив нее кто-то сидит. Кто-то по-странному родной. И Василисе так хорошо и спокойно, а на сердце настолько невероятная легкость, что она не хочет просыпаться. Мечтает остаться в этом сне навсегда. Наслаждение обрывается, когда некто напротив вдруг исчезает. Полумесяц переворачивается, выбрасывая Василису вниз. Она жмурит глаза и сжимается, предвосхищая столкновение с землей, но ничего не происходит. Она летит в пустоту. Василиса распахивает глаза. Вокруг пролетают обрывки ее снов. Понятные и не очень, четкие и размытые, недавние и очень-очень старые. И Василиса внезапно чувствует что-то мокрое и соленое у себя на щеках. А затем понимает, что уже давно не падает. Стоит ногами в темной пустоте, напротив большого зеркала в золотой раме. А в отражении она видит себя. Точнее кого-то, очень на нее похожего. Ее отражение такое же бледное, рыжее и голубоглазое. Но другое. Чужое. Напротив нее стоит не низенькая угловатая девочка, а повзрослевшая девушка. Ее темно-рыжие волосы, некогда собранные в аккуратную прическу, растрепаны. Дорогое голубое платье разорвано и измято, а на шелковой ткани виднеются засохшие коричневые пятна. Василиса смотрит прямиком в глаза отражения. Такие же, как и ее собственные. Но потемневшие, полные усталости и скорби. Ее бледные губы что-то шепчут, но Василиса не может разобрать. Она походит ближе, а отражение не двигается с места, все так же смотря в чужие глаза пронзительным взглядом. Василисе кажется, словно она замечает в нем нотки мольбы. А затем-таки разбирает по губам и слышит едва доносящийся до ушей тихий шепот. «Отпусти…меня. Отпусти…» Повторяющаяся из раза в раз, постоянная монотонная мантра. Василиса вдруг высматривает на шее девушки тонкий, но глубокий алый след. Отражение ловит ее взгляд и неожиданно щурится насмешливо. А мольба прерывается ненадолго. «О да, он так сильно изменил нить моей судьбы» Рот растягивается в какой-то жестокой усмешке. «Уничтожил полностью. Убил не физически, но морально. Столько всего наворотил. А силу нашего с тобой сознания все же недооценил, раз я, уже давно стертая из этого мира, все еще существую в твоей голове. А может, он так и хотел. Обрек душу мастерски на бесконечные страдания.» Василиса не уверена, что понимает, о чем говорит отражение, но отвернуться уже не в силах. «Ты никогда не вернешься домой. Его больше нет.» Слова звучат пронзительней, чем звук битого фарфора любимой бабушкиной вазы. И Василиса чувствует, как что-то разбивается у нее внутри. Незнакомая, чужая, но в то же время такая пронизывающая боль разрывает грудную клетку на части. Стеклянные осколки опадают в пустоту и она растерянно смотрит на свои покрасневшие от ударов руки. А вокруг витает эхо болезненных стонов расколотого на мелкие щепки зеркала. Василиса сжимает тонкие пальцы в кулаки, падает на колени и заливается безудержным, неконтролируемым рыданием. Она выплескивает наружу все.