...

      Журов молчит.       Анжелике страшно до омерзения, ком — в горле, плавно кочует в живот, скручивает желудок болезненными спазмами, от которых ломит всë тело. Она старается отвлечься на завывания телевизора в соседней комнате — там отчëтливо слышится опостылевшая музыка, звон стаканов о покрытый грязью и ещë чëрт знает чем стол — полоумная мамаша Журова лопает свою водку (чистый спирт же!) так, будто это и вовсе вода. Противная, мëртвая, что капает с крана разъебанной кухни на ржавый рукомойник, пугая поселившихся тараканов. Те — тоже кочуют по поцарапанным, давно не крашенным деревянным полам, заползают в остальные комнаты, гнездятся стайками на кровати и даже стенах — один выползает прямо из-под ковра, вбитого прямо в рейку скрюченными гвоздями.       Журов следит цепким взглядом за насекомым, как падальщик — на гниющее мясо. Анжелика на него не смотрит.       У неë в голове кап-кап-кап и ша-ла-ла-ла, пьяный голос его мамаши с воскликами "Журик мой с работы пришел" и доносящимся с соседней комнаты "О, негритята", звон цепей служебных наручников и назойливое жужжание роя мух, что к расцарапанному практически до жил и мяса запястью липнут, как к мëду, уже устав выжирать подгнивающий труп у ног Анжелики.       Лучше б и еë сожрали, честное слово, разодрали по кусочкам и унесли частями в открытую форточку. Тогда бы она освободилась, перестала мучиться, перестала вспоминать собственное унижение, пьяные хрипящие стоны забулдыги у уха, липкие его прикосновения на бëдрах и грязь между бëдер.       Журов ей не позволяет.       Он моргает, медленно, из восковой статуи превращаясь в животное — человеком это назвать сложно, тянется через лежащего на еë ногах жмурика, хватая его за скомканные патлы, тянет на себя за голову, откидывая на пол. Труп падает с глухим звуком, унося с собой мух и тараканов, вырывает Анжелику из плена своей головы — возвращает в плен чужой. Столь же грязная ладонь с силой хлопает Анжелику по бëдрам, голос командует: — Ноги раздвинь.       Анжелика послушно раздвигает — деваться ей некуда, плакать — сил нет, у неë на лице — остатки туши-плевачки чертят чëрные полоски, глаза — выщипанные и красные, расширенные от страха до рези в уголках следят за тем, как Журов перемещается со стула прямо на койку между разведëнных ног.       У Журова — пальцы столь же чëрные, с ободранными ногтями, под которыми скопилась вековая грязь, входят в Анжелику без прелюдий, скручиваются как тот самый гвоздь, расцарапывают еë заусенцами изнутри, пытаясь выскрести остатки чужой спермы.       Поневоле приходит сравнение с гинекологическим выскребыванием на поздних сроках, Анжелика этого на себе не чувствовала — целкой была, но одногруппницы шептались между собой, доверяя секреты. Сейчас кажется, что аборт по на контрасте — сущий пустяк в жизни женщины и она готова пройти через десяток-другой. Лишь бы можно было стереть из памяти это. Ей больно — до одури, до сводящих судорогой коленей, до поджатых пальцев ног и до разодранного запястья — и душевно, и физически, она завывает, хотя, казалось бы, слëз нет, остатки туши на режут слизистую, заставляя зажмуриться и не видеть. Это к лучшему. Не хочется видеть, с каким хищным взглядом Журов выскабливает еë досуха, царапает изнутри чëрными ногтями, не хочется чувствовать, как суëт их глубже с педантичным спокойствием, как со столь же восковым выражением лица после вытирает свои чëрные с запëкшейся — еë — кровью пальцы об пропитанный еë же мочой пододеяльник, как скрипят пружины кровати, как стучат по расцарапанному — как и она сама — паркету его ботинки.       Она — изнутри и снаружи расцарапанная, ничего больше не видит и не слышит, и о пощаде не молит, давно потеряв на неë надежду, на негнущихся ногах скатывается с кровати, не чувствуя боли, плюхается прямо на пол, не обращая внимание на спазмы в желудке — блюет тоже на пол, бесцветным желудочным соком, пачкая спутанные волосы, утирает рот тыльной стороной ладони и хочет снова забыться, уйти — в шум телевизора, в жужжание насекомых, в перебирание лапками тараканов, но как назло — находит лишь сиротливо стоящую у кровати бутылку водки, принесëнную полоумной бабкой несколько дней назад, цепляется в неë — губами и руками, опустошает до дна с жадностью, лишь бы забыть и забыться. Не слышать. Не видеть. Не чувствовать.