Глава 6

НИИ «Сфера», оперативный отдел, Голицыно-2

‎31 октября 2074 года

14:27

Коньяк обжёг горло противной сладостью, но нужной разрядки не принёс. Только липкое тепло, разлившееся по желудку и обострившее чувство вины. Диван в кабинете, провалившийся от бессонных ночей, сегодня впивался в спину стальными пружинами. Каждая трещина на потолке кричала о Свете, о трёх трупах в переулке, о поглощающей сознание темноте. — Да твою мать... — прошептала она, устало вставая с дивана. Ей нужна была другая разрядка, куда более радикальная. В тире пахло пороховой гарью и одиночеством. Пустота была благословением. Она вышла на огневой рубеж, и мир сузился до двадцатипятиметровой галереи и шести безликих мишеней. Она вскинула тяжёлый электромагнитный пистолет. Пальцы легли на рукоятку с выверенной силой, не больше, не меньше. Вдох. И — щелчок. Не физический. Внутренний. Словно невидимый переключатель в мозгу перевёл её сознание в иной режим. Мир замер. Звук умер, его место занял низкочастотный гул, исходящий из самого пространства. Свет померк, окрасившись в густую, сиренево-чёрную дымку. Из теней, клубясь, поползли тяжёлые, угольные щупальца пара, замедляя время вокруг до ползучей, медовой капли. А мишени... мишени засветились. Холодным, безжизненным белым контуром, будто их выжгли раскалённой проволокой на сетчатке её глаз. Она рванула с места. Её тело стало размытым силуэтом, фиолетовым призраком в застывшем мире. Не было ни звука шагов, лишь сухой, отрывистый треск разрядов. Она не целилась — она указывала. Ствол пистолета становился продолжением её воли, а белый, потусторонний контур — приговором. Первый выстрел — прямое попадание в то место, где были обозначены «глаза» мишени. Второй выстрел — и шея «противника» разорвалась в щепки. Третий — грудь, будто настоящая, рассыпалась осколками стекла. Она не бежала — она телепортировалась короткими, яростными рывками от одной цели к другой. Её скорость была не просто движением, это было насилие над физикой, рваная рана на теле реальности. В её ускоренном восприятии дверь в тир только начала открываться, впуская группу солдат. Ещё три выстрела. Три хрустальных хлопка. Три уничтоженные мишени. Белые контуры погасли. Второй щелчок. Внутренний. Мир с грохотом обрушился на неё. Звук, свет, запах. Фиолетовая дымка исчезла, щупальца пара растворились. Настя стояла, грудь вздымалась в попытке поймать воздух, которого не хватало в ускорении. В висках отдавалась тупая, знакомая боль. И тут она это почувствовала. Тёплую, солёную влагу в уголках глаз. Две алые струйки крови из слёзных каналов медленно поползли по её щекам, оставляя на коже багровые дорожки. Плата за разрыв времени. Цена контроля. В этот момент дверь в тир с грохотом захлопнулась. Группа солдат из нового пополнения застыла в двух шагах, уставившись на неё и на шесть раскуроченных мишеней, что пару секунд назад были цельными кусками стекла. Их взводный, мужчина с лицом, испещрённым шрамами и знанием всех фронтов СОЗ, медленно кивнул. В его глазах не было страха, лишь глубочайшее, профессиональное уважение. — Видали, молодые? — его голос, сиплый от сотен тысяч отданных команд, громыхал под сводами тира. — Так и должны выглядеть ваши цели после зачистки. Как этот хлам. Запомните. Он снова кивнул Насте, и слабо улыбнулся. Настя, стирая тыльной стороной ладони кровь с лица, коротко кивнула в ответ. Она повернулась и пошла прочь, оставляя за спиной дым и изумлённые взгляды. Адреналин выгорел, оставив после себя кристально чистое, холодное пространство в голове. Сомнения, страх, вина — всё было сожжено в этом скоростном шквале. Маша справится. Света в надёжных руках. Значит, место Насти не здесь. Пришло время готовить операцию. Культисты не будут ждать, пока она выплачет все свои слёзы.

***

Ленинград, Коломяжский рынок

30 октября 2074 года

07:18

Воздух на рынке был густым котлом из запахов: едкость синтетической пищи, сладковатый дым горелого пластика от паяльных ламп и, едва уловимый, но цепкий аромат настоящей земли. Николай шёл, вжав голову в плечи, его единственный глаз метался под капюшоном, выискивая углы, тени, сомкнутые группы людей. Каждый смех, каждый резкий окрик заставлял мускулы на его спине непроизвольно сжиматься, а левую, изуродованную руку — искать упор в кармане балахона, на рукоятке ножа. «Они все смотрят. Знают. Видят шрамы сквозь ткань.» Это был параноидальный бред, и он это понимал. Но понимание было тонкой плёнкой льда на бушующем океане старой боли. Предательство Насти и «Прометея» выжгло в нём простую способность доверять незнакомым лицам. Он видел не людей, а возможные угрозы. Не продавцов, а контуры, за которыми мог скрываться агент или наёмник. Именно поэтому он чуть не прошёл мимо. Маленькая женщина в промасленном фартуке, притулившаяся в арке между двумя полуразрушенными павильонами. Перед ней на ящике — три помятых капустных кочана, ведро с мутными солёными огурцами и он. Одинокий, почти вызывающе яркий плод. Яблоко. Кожица была покрыта тёмными точками, одна бочка подмята, но от него исходил тот самый, невозможный в этом мире запах — сладкий, живой, пахнущий не химической отдушкой, а солнцем и деревом. Николай замер, его взгляд прилип к плоду. Разум тут же выстроил баррикаду из подозрений. «Приманка. Провокация.» Но он вспомнил Таню. Её глаза, подёрнутые дымкой бессонницы и страха. Её слова: «Найди что-нибудь... настоящее». Он подошёл, стараясь не смотреть женщине в лицо. — Сколько? — его голос прозвучал сипло и негромко, словно он давно разучился говорить на обыденные темы. Женщина взглянула на него, и в её глазах не было ни страха, ни подобострастия. Лишь усталая мудрость. — Для тебя, сынок, — она покачала головой, — семьдесят. Грабёж чистой воды. Но он кивнул, и не торгуясь сунул руку в карман. Пальцы наткнулись сначала на холодный металл запасного магазина, потом на шершавый пластик «щепки». Он приложил её к старому терминалу на ящике. Тот пискнул, на экране мелькнула зелёная галочка. Деньги, которые Таня когда-то «обелила» через дюжину подставных счетов, ушли. След найти можно, но для бабушки с рынка это было всё равно что искать иголку в стоге сена на другой планете. — Держи, — женщина протянула ему яблоко. Он взял его. Кожица была шершавой и тёплой. Оно было тяжёлым. Настоящим. Николай сунул его во внутренний карман, словно контрабанду, и, не сказав больше ни слова, пошёл прочь, чувствуя на спине спокойный, ничего не выражающий взгляд продавщицы. Следующая остановка была иной. «СоюзПит». Стервозно-белый свет люминесцентных ламп, выбеливавший все лица до одного оттенка болезненной усталости. Воздух — спёртая смесь антисептика, пара от разогретых в микроволновках пайков и человеческого пота. И камеры. Их было много. Чёрные, бездушные пузыри под потолком, на поворотных кронштейнах, встроенные в стойки. Они медленно поворачивались, сканируя зал. Николай двинулся вдоль витрин, опустив голову, позволяя капюшону делать свою работу. Его шрамы зудели под одеждой, будто чувствуя безжалостный электронный взгляд. Он набрал еды механически, почти не глядя: два пайка «Комбинированный №3» — серая масса на основе пшеничного суррогата с тёмными вкраплениями, выдававшимися за мясо. Один «Восток-11» — липкие рисовые шарики с ароматом, напоминавшим о морепродуктах, которых он в жизни не видел. И что-то с маркировкой «С-Мясо. Фарш» — самый дорогой и наименее отталкивающий вариант. У терминала самообслуживания он снова воспользовался «щепкой», подставив её под сканер быстрым, отточенным движением, ладонью прикрывая сам момент контакта. Он чувствовал, как объектив камеры над кассой медленно поворачивается в его сторону. Он резко дёрнул плечом, сбивая прицел, схватил пакет и быстрыми шагами направился к выходу, не оборачиваясь. Вернувшись в квартиру, он застал Татьяну всё так же сидевшую за столиком с разобранным «Зондом-5». Но её взгляд был остекленевшим, пальцы замерли над клавиатурой. Николай молча положил на стол пакет с пайками. Она даже не взглянула. Тогда он достал из внутреннего кармана яблоко и поставил его на стол рядом с терминалом. Оно лежало, как артефакт из другого мира, его кривобокая, живая форма резко контрастировала с угловатыми линиями техники. Таня замерла. Её взгляд медленно оторвался от экрана и упал на плод. Сначала с недоверием, будто это была очередная иллюзия. Потом в её глазах, выжженных усталостью, что-то дрогнуло. Она медленно, почти неверяще, потянулась и взяла яблоко в ладони. Её пальцы осторожно обхватили его, ощущая шершавую кожицу. Уголки её губ дрогнули. Это не была улыбка. Это была тень улыбки, бледный отблеск чего-то давно забытого. Мимолётная трещина в её броне из страха и цинизма. — Спасибо, — тихо выдохнула она, подняв взгляд на брата. Николай лишь кивнул, отвернувшись, чтобы скрыть своё лицо. В его груди, сжатой стальными тисками мести, на секунду что-то ёкнуло. Не боль. Нечто иное. Смутное, почти утраченное чувство, что он сделал что-то правильное. Не для плана, не для мести. А просто для неё. Он подошёл к окну, чтобы снова считать циклы патрулей. Но теперь его единственный глаз видел не только угрозы. Он видел отражение сестры в стекле, которая, прикрыв веки, вдыхала забытый аромат детства, на миг сбежав из ада настоящего.

***

Кольская СОЗ, поселение у «Древа Памяти»

‎31 октября 2074 года

08:12

Утро было тихим и прохладным, словно сама земля выдыхала остатки ночного ритуала. Воздух пах дымом и мокрым камнем. У ворот поселения, грубо нарушая пасторальную картину, стояли три бронированных вездехода «Прометея» с затемнёнными стёклами. Рядом, курили двое солдат в чёрной униформе, смеясь с простецких шуток престарелого ворка. Элеонора стояла на коленях, обнимая трёх детей-греблинов. Их болотного цвета кожа казалась ещё темнее на фоне её медного оттенка. — Тётя Эля, а ты скоро вернёшься? — просипел самый маленький, его глаза-бусинки смотрели на неё с полным доверием. — Конечно, вернусь. Как только закончу дела в Москве. — Она провела рукой по его шишковатой головке. — А вы слушайтесь тётю Карину и не лезьте в старые туннели без спроса, хорошо? — Обещаем! — хором ответили они, и она прижала их к себе, чувствуя, как по её медной коже бегут мурашки. Эти дети, такие же сироты, как и она когда-то, были её самой большой слабостью и силой одновременно. Карина наблюдала за сценой, прислонившись к косяку ворот. Её алые глаза были прищурены от утреннего света, а в руках она вертела мундштук с сигаретой, дым от которой пах не едким табаком, а тлеющими травами СОЗ. — Точно не можешь остаться на подольше? — в голосе Карины прозвучала лёгкая нота сожаления. — Дела, к сожалению, — с грустью ответила Элеонора, поднимаясь и отряхивая колени. — Но как вернусь обязательно проверю, чтобы вы тут детишек не разбаловали. Они обменялись взглядами, в которых годами оттачивалось понимание, не требующее слов. Карина сделала шаг вперёд и, неожиданно мягко, поправила воротник рубашки Элеоноры. — Передай Насте и Маше, что старуха по ним скучает. И что моя дверь для них всегда открыта. Особенно для Насти. — В её глазах на мгновение мелькнуло что-то неуловимое — не требование, а просьба. — Ей... сейчас это может быть нужно. — Передам, — кивнула Элеонора. Она знала, что за этими словами стояло нечто большее, чем простая вежливость. Это было приглашение. Возможно, даже предостережение. Она обернулась к детям, которые теперь сгрудились у ног Карины, и помахала им рукой. — Ведите себя хорошо! А то тётя Эля узнает! — У-у-у! — завопили они в восторге, и этот звук, похожий на кваканье гигантских лягушек, на секунду разорвал утреннюю тишину. Элеонора улыбнулась, развернулась и быстрым шагом направилась к ждущему кортежу. Дверь вездехода с лёгким шипением отъехала в сторону, приняв её. Солдаты, бросив окурки и обменявшись рукопожатиями со старцем, мгновенно заняли свои места. Карина стояла у ворот, не двигаясь, пока машины не скрылись в утренней дымке, поднимая клубы рыжей пыли. Только тогда она позволила себе снова вдохнуть сладковатый дым, и её лицо вернулось к привычной, отстранённой маске. Но в глазах оставалась тревога.

***

Ленинградская область, трасса Р-21 «Кола»

‎31 октября 2074 года

14:33

Элеонора смотрела в окно на проплывающие мимо хмурые леса и развалины заброшенных деревень. В салоне пахло кожей, оружием и слабым ароматом её собственных духов — островок цивилизации в этом металлическом коконе. — Нам точно хватит двух дней в Ленинграде? — обратился к ней молодой лейтенант, сидевший напротив. — Товарищ Игатова просила не давить на детей. Информация по культу важна, но... Элеонора кивнула, отрывая взгляд от окна. — Знаю, знаю. На двух дней более, чем достаточно. Если они сразу не смогут ответить, то смысл нам тратить недели, пока дети придут в норму? Она не стала добавлять, что мысль об этом визите заставляет её сердце сжиматься от тяжёлого предчувствия. Дети, пережившие теракт, в сердце чужого, враждебного города. И она, возможно, сможет помочь им. Успокоить. Дать надежду на то, что всё будет хорошо. Она умела это делать. Лейтенант что-то пробормотал в ответ, но Элеонора уже не слушала. Она снова смотрела в окно, на сгущающиеся над Ленинградом тучи. Ей почему-то вспомнились слова Карины: «Моя дверь для них всегда открыта. Особенно для Насти.» И теперь, глядя на приближающийся город, она понимала: это была не просьба. Это было предупреждение. Которое она поняла слишком поздно.