часть первая.

каждый день моей не очень долгой жизни я играл. играл я на пианино, знаю – банально и скучно, гитаристам и то больше внимания уделяют. однако, каждое утро, с рассветом я просыпаюсь, делаю себе тёмный кофе, который я вообще-то терпеть не могу – выпиваю половину, остальное выливаю в раковину; кружку я обычно ставлю на верх инструмента – очень опасно – однажды, очевидно, я её всё-таки уронил, залив всю партитуру тёмно-коричневой жидкостью, после чего бумага приобрела интересный винтажный цвет. урок из этого я не извлёк – всё равно продолжал ставить кружку наверх и портить бумагу. я жил в старом многоквартирном доме, потому что в таких домах аренда гораздо дешевле, а где вы видели богатых пианистов? хотя, в моей квартире были свои прелести (ну, помимо тараканов и осыпающегося потолка, конечно); дом был построен лет семьдесят назад и, несмотря на это, был в довольно пригодном для жизни состоянии. кроме этого, он имел особенную, свойственную довоенным зданиям архитектуру – в каждой квартире можно было обнаружить резные пилястры, удачно вживленные в стены. мои почти все были потрескавшиеся и осыпавшиеся, но в этом я находил особый шарм; окна в моей квартире были большими, почти что в пол, на подоконниках я обычно читал книги летними вечерами, наблюдая за пожилыми парами на улице. хотя был я пианист, литературу тоже очень любил. в моей обшарпанной квартире была целая библиотека, хотя книги я никому никогда не давал, да и некому было. бывало, отыграешь весь день одно и то же произведение, посмотришь в окно на заходящее солнце, вздохнешь, возьмёшь уайльда в руки, да просидишь ещё полночи пока не дойдёшь до последней страницы. ' я ненавидел февраль. самый холодный и противный месяц в году, а после него ещё два месяца ждать тёплой погоды. зимой вообще не хотелось делать абсолютно ничего, лишь укутаться в одеяло и впасть в спячку до середины мая. однако, именно на конец февраля меня пригласили на концерт, не как гостя, а как музыканта, да ещё и заплатить обещали. ' был у меня один знакомый в концертном зале, постоянно пытался меня везде пропихнуть, да уж я вечно отказывался – нелюдим был, и как пианист чрезвычайно не мог терпеть выступлений на публике. в январе я пришёл в его концертный зал на выступление оркестра прямиком из нью-йорка, хоть американцев я не очень любил – больно легко им живётся, но послушать музыку всегда интересно. после выступления мой знакомый поймал меня в коридоре: – данте! друг, как ты? – он пожал мою руку, задерживая касание на пару секунд. – да все по-старому. – слушай, у нас тут концерт на конец февраля планируется, а музыканты все как сквозь землю провалились, не хочешь выступить? сыграешь какую-нибудь партитурку на минуты три. – лоренцо, ты ведь знаешь, я не большой поклонник выступлений, – я неловко чесал затылок, пытаясь аккуратнее всего отказать. – семьдесят евро, наличными. – какого числа? – быстро сдался я. – двадцать пятого, в пять вечера. – ты можешь на меня положиться. ' так как времени на подготовку у меня было не столь много, сколько бы хотелось, я сразу же взял у лоренцо партитуру, которую он хотел, чтобы я сыграл, и начал усердно репетировать. произведение оказалось не из простых – лоренцо любил всё сложное и при этом идеально исполненное. я тратил на репетиции весь день, других дел в общем-то у меня и не было. в день икс я очень сильно нервничал, хотя и знал, что точно не провалюсь. было у меня, однако, странное чувство, что что-то должно произойти. ' и вот я сижу за роялем, мои пальцы изящно бегают по клавишам, распространяя чудесную мелодию, радующую весь зрительный зал. хотя я и был редкостным домоседой и выступал раза два за год, все в городе меня знали. удивительно, ведь я не знал здесь абсолютно никого. я переехал сюда после того, как мне исполнилось семнадцать. родни у меня не осталось – отец ушёл, когда мне было десять, мама и бабушка умерли от рака. приспособиться было сложно, друзей найти ещё тяжелее. в конце концов я особо никого и не нашёл, лишь множество знакомых, которым в обыденную субботу до меня нет дела. со временем я привык, к одиночеству и всему остальному, другого выбора вообщем то и не было. с девушками у меня от слова совсем не складывалось, был я худощавым, вытянутым и ужасно бледным, разукрашенным в родинки; хотя, мама постоянно называла меня красивым, может быть что-то и было, чего я, к сожалению, заметить не мог. ' после концерта лил дождь, я шёл по узкой улочке, пряча голову в плечи, потому что ветер был ужасно холодный. тяжёлые капли падали по крышам и скатывались мне за шиворот. в перебой ливню я слышал клацанье приближающихся женских каблуков позади, я отошёл в сторону, открывая путь даме, но вместо того, чтобы пройти мимо, она сравняла со мной шаг, и ливень вдруг перестал мочить мои волосы и одежду. она накрыла меня своим зонтиком, поднимая его как можно выше, чтобы поравнятся с моим ростом. – слышала ваше выступление, вы восхитительно играете, – сказала она на английском, с очаровательным американским акцентом. – благодарю, – сказал я, кротко улыбаясь. – как ваше имя? – данте. – бруклин, – она вытянула руку для рукопожатия. – как район в нью-йорке? – спросил я, пожимая её нежную руку. она хихикнула и кивнула. ' вскоре я проводил её до дома и направился в сторону своего. во время нашей «прогулки» мы обсуждали музыку, она не переставала делать комплименты моей игре, я был более чем польщён. обычно кроме цветов и денег после выступлений я ничего не получаю, а здесь красивая девушка говорит о том, как я хорош. вернувшись домой, на меня нахлынула необъяснимая тоска, в голове проносился разговор с бруклин. что-то в ней хваталось за моё сознание стальной хваткой и не хотело отпускать его. я сделал себе кофе и, пытаясь избавиться от нескончаемого потока мыслей, сел за инструмент. клавиши сегодня ощущались мягче и более гладко, чем обычно, словно кто-то заменил их на совершенно-новые, созданные из приятнейшего материала. мои пальцы стали наигрывать мелодию, прежде неизвестную миру, странно, ведь писать музыку мне не удавалось уже второй год. к полуночи у меня был готов первый лист новой композиции, я кратко озаглавил её «b.» ' вечером следующего дня я отправился в порт. мне нравилось иногда ездить туда, очистить мысли и подышать свежим воздухом. я вышел на песок, спокойные волны бились о берег, месяц сиял на небе, отражаясь в водной глади. я достал сигарету. курил я редко, честно говоря, табак я терпеть не могу, но иногда, когда больше ничего не помогает унять мысли, сигарета приходится очень кстати. вдалеке виднелся маяк и несколько огней проплывающих мимо судов. я присел на бревно, понятия не имею как оно оказалось на песочном пляже, но это последнее, что меня волнует. холодный морской воздух взъерошивал мои волосы, как моя мать в детстве. я почувствал, как кто-то сел рядом, взглянул направо, это была она – бруклин, такая же красивая, как и вчера. лунный свет падал на её лицо, освещая веснушки и голубые глаза, её чёрные, как смоль волосы блестели на свету. – привет, – почти промямлил я, невольно улыбаясь. – привет, не думала встретить тебя здесь, – она улыбнулась в ответ, ветер взъерошил и её волосы тоже, оставляя прядку чёрных волос у лица. – я часто здесь бываю. она медленно кивнула: – куришь? – иногда. – есть ещё? я достал пачку сигарет и протянул одну ей, затем зажёг её своей зажигалкой у её губ. она сделала затяжку и закашляла. я вскинул бровь: – первый раз? она кивнула, откашливаясь. я тихонько рассмеялся. – что? – обиженно спросила она. я отмахнулся и перевёл свой взгляд на море. мы сидели в тишине около получаса, она докурила сигарету и попросила ещё одну, я медленно достал пачку, сомневаясь в её желании выкурить ещё одну. – тяжёлый день? – спросил я. – трудности с переездом, – она вздохнула и взяла сигарету, я её зажёг. – переезд сюда или отсюда? – сюда из нью-йорка, мои вещи сейчас где-то в океане, должны были быть здесь неделю назад. лишь бы не потерялись. – наверное, там практически вся твоя жизнь, – я взглянул на неё с некой жалостью во взгляде. – ещё как, в америке у меня вообще никого не осталось, все поумирали. мама как-то говорила про бабку из итальянской деревушки по папиной линии, думаю, найти, попробовать, – она сделала затяжку и, глядя, в ночное небо медленно выдохнула дым. – у тебя есть итальянские корни? – да, отец на половину француз, на половину итальянец, умер от рака в девяносто девятом. – круто, то есть, соболезную. у меня тоже все родственники умерли, – добавил я, почесывая затылок, в надежде разделить её чувства. она иронично рассмеялась, и я неловко подхватил. – выходит мы с тобой, братья по несчастью, или как там, – сказала она, приобнимая меня за плечи. я кивнул. больше мы ни о чём не говорили, просто сидели в приятной тишине, перебиваемой шумом моря и цикадами. ближе к рассвету, бруклин, успевшая поспать у меня на плече, заявила, что хочет домой, в постель, и мы вместе пошли на станцию. – ты уже обустроилась здесь? – ну, квартиру арендовала, правда она сейчас полупустая, но это, будем надеяться, временно. я кивнул, пришёл поезд, до города ехать полчаса. вагон был почти пустой, за исключением какой-то парочки в конце него, мы сели по другой его конец. бруклин сразу же разместила свою голову у меня на плече и очень быстро засопела. я не мог спать, не знаю потому ли что на моём плече спала девушка, которую я знаю полтора дня или потому что бессонница меня мучает с прошлого года. ' когда мы приехали, я тихонько разбудил бруклин, и мы пошли на выход из поезда. мы шли вместе в той же тишине до её дома, когда мы подошли к нему она взглянула на меня: – до встречи? – до встречи. она махнула и развернулась, направляясь к двери, но я быстро её окликнул: – подожди! тебе ведь нравится музыка? она кивнула. – не хочешь посидеть со мной пока я буду репетировать.. – репетировать для чего? я забыл, что единственное моё выступление в этом году уже прошло. – перед концертом? – лоренцо нужно будет найти мне концерт. – конечно! назначь время и место, и я буду там! ' в ту ночь, или скорее уже утро, я спал крепче новорожденного младенца, даже храпел. я не мог дождаться следующей встречи с бруклин. лоренцо жил в двух кварталах от меня, с чудесной женой и двумя детьми, его дочери я являлся крёстным отцом. с утра я направился к ним в гости, жена лоренцо всегда говорит, что рада моему присутствию, и я могу приходить, когда захочу. лоренцо и его семья в этом городе для меня самые родные, возможно, только благодаря им, я всё ещё держусь на плаву. я постучал в знакомую дверь, и мне открыла моя крестница с растрёпанными после сна волосами. – дядя данте! здравствуйте, – она широко мне улыбнулась, и я непроизвольно улыбнулся в ответ. – привет, лея, родители дома? – да, на кухне. я вошёл внутрь, ещё больше взъерошил волосы леи и направился на кухню, где лоренцо с женой и младшим сыном завтракали. – всем доброе утро, – сказал я, опираясь на дверной проём. – привет, а ты чего тут забыл в субботу? – поинтересовался лоренцо, дожёвывая свой омлет. – слушай, – я отодвинул себе стул справа от своего приятеля. – что там по концертам на ближайшее время? есть что-то для меня? – ушам своим не верю, старина данте наконец вспомнил о своём таланте. концертов достаточно, бери хоть каждый. ` когда в семнадцать лет, оставшись без семьи, я уехал в этот город полным надежд на светлое будущее, мне негде было ночевать в первый день. я наткнулся на здание с вывеской "концертный зал", какой-то придурок оставил дверь открытой, хотя на часах было давно за полночь, почему-то я был на сто процентов уверен, что там никого не было. я вошёл внутрь, оказался в хорошеньком фойе и пошёл прямо, в самый зал. там на сцене, покрытый пылью стоял рояль чёрный, лакированный, совсем новый. судя по слою пыли на крышке инструмента, концертный зал не пользовался популярностью. я вспомнил всё, чему меня учили в музыкальной школе в шесть лет, и поднял крышку пыльного инструмента. чёрно-белые клавиши сияли в лунном свете, глядящем в окно. я начал играть какую-то мелодию, первую, что вспомнил. она была довольно сложной, но мои пальцы двигались сами по себе, я был настолько сосредоточен, что не заметил мужчину, стоявшего на входе в зал, который завороженно наблюдал за моей игрой. когда я закончил, он начал аплодировать, чем напугал меня, я увидел его и начал извиняться за то, что пробрался в его здание, он лишь рассмеялся. – ты музыкант? – спросил он, успокоившись. – ну, я играл в детстве. – поразительно, у тебя явно талант. сколько тебе лет? – семнадцать. – что ж ты здесь забыл в такой поздний час? – спросил мужчина, опираясь на одно из кресел в зале. – мне негде заночевать, – сказал я, потирая затылок. – так бы сразу и сказал, я, как раз, иду домой, – он жестом показал мне идти за ним. – я лоренцо, кстати. ' сразу, как я вернулся домой, я сел за инструмент. за окном кружили тучи, и покрапывал мелкий дождь, несмотря на всё яркие лучи солнца пробивались в мою гостиную. в этот раз выбор произведения лоренцо доверил мне, так что я долго искал в своей библиотеке подходящее. я выбрал баха и добрых полтора часа кропотливо разбирал его. я прервался, чтобы сварить себе кофе, пока я стоял возле плиты, мой взгляд скользил по квартире и наткнулся на тот самый лист, озаглавленный «b.». я взял его и снова пробежался по нотам глазами, притоптывая ногой и напевая мелодию. я взял карандаш и вернулся к роялю, наиграл продолжение и быстро его записал. я настолько увлекся, что у меня убежал кофе, я быстро выключил плиту, но не стал убирать беспорядок, а лишь вернулся к творчеству. к вечеру у меня были готовы ещё два листа. ' в понедельник в девять утра я встретил бруклин в концертном зале лоренцо. здание было почти пустым, за исключением нескольких сотрудников. большой концертный зал купался в утреннем солнце, освещающем пыль во всем зале, тем самым создавая причудливую и тёплую атмосферу в помещении. бруклин села на подоконник одного из огромных окон и наблюдала, как я открываю рояль и раскладываю партитуру. почему-то под её взглядом мне становилось неловко, листки с нотами пару раз убегали от меня, и мне приходилось судорожно их догонять. в конце концов, я уселся на край табурета, как положено пианистам, немного разыграл пальцы гаммами и приступил к главному произведению. я начал хорошо, но, дойдя до середины, взглянул на бруклин, увлечённо слушающую мою игру, и не смог сдержать улыбку. к концу я начал путать постановку пальцев, и, вообщем, если бы здесь сидел мой старый учитель по фортепиано, он бы бил меня по рукам. мне внезапно стало очень стыдно перед бруклин за то, что я так бесстыдно запорол всё произведение. – красиво, это не бах, случаем? – искренне похвалив меня, спросила она. улыбка не могла сойти с моего лица. – да, он, – я смущённо почесал затылок. – как ты поняла, что это он? – я слушала пластинку с его произведениями года два назад. я кивнул: – сыграю ещё кое-что? мне интересно твоё мнение, – я достал из сумки свою авторскую партитуру. – только, оно ещё не закончено. бруклин мне кивнула, и после тяжелого вдоха мои кисти зависли над клавишами. я безусловно нервничал, ведь это было не абы какое произведение, а моё, буквально посвященное той, которая прямо сейчас смотрела на меня своими большими голубыми глазами, в ожидании услышать что-то восхитительное. я не мог её разочаровать. собравшись с духом, я начал играть. моя мелодия была плавной, лёгкой в самом начале, затем она шла на крещендо, но позже опять расплывалась в плавности. к концу мелодия становилась загадочной, но всё такой же плавной и понятной, затем шла реприза, а дальше я не придумал. как только я закончил, бруклин встала и начала мне аплодировать: – это лучшее, что я когда-либо слышала, – восторженно сказала она. я снова расплылся в улыбке.