Life line

Она распахивает глаза. Яркий белый свет слепит, она щурится и пытается сделать полноценный вдох. Мешаются трубки в носу. Воздух спертый, дыхание не полноценное. Она приоткрывает рот — сухо, как в пустыне. Губы пересохли, уголки неприятно саднят. Она морщится, все вокруг ощущается слишком… Слишком! Воспоминаний нет, все тело напряжено. Конечности ноют, голова гудит. Она пытается поднять руку, сжимает пальцы. В руке катетер. Что, чёрт возьми, происходит? Где она? Что случилось? Как ее зовут? Озарение ударяет — она ничего не помнит. От понимания ужасающей истины, ее всю словно прошибает током. Голова взрывается приступом мигрени, виски сдавливает. Она тихонечко стонет. И в эту секунду кто-то рядом с ней шумно втягивает в себя воздух. Она поворачивает голову в сторону, щурясь от солнечного света из окна. Рядом с кроватью стоит незнакомый ей парень в светло-голубой рубашке. Его руки замирают над букетом цветов, которые он, видимо, ставил в вазу на тумбочке. Она скользит по нему взглядом, пытаясь разбудить в памяти хоть что-то о нем. — Я… — выдыхает он, но ничего не говорит. А затем он начинает плакать. В голове все запутывается еще сильнее. Парень закрывает лицо руками и отворачивается, его плечи дрожат, солнце запутывается в светлых волосах, и они, кажется, начинают светиться. — З-знаю? — судорожно выдыхает она, с трудом заставив словно деревянные головые связки, работать. Это все, что она сумела выдавить из «Я тебя знаю?». Парень оборачивается, снова смотрит на нее. Взгляд странный, испуганный. Он словно смотрит на призрака. Она тут же отводит глаза в сторону. Он пытается улыбнуться ей, присаживается рядом с кроватью и осторожно касается ее ладони. — Помни, — тихо выдыхает он. И в голове все взрывается фейерверком из красок и боли. Она надрывно стонет, воспоминания обрушиваются настоящей лавиной. Все тело сжимает адская судорога. Она кричит и все, что удерживает ее — теплая рука, сжимающая ее ладонь. Она теряет сознание. Последнее, что она запоминает — золотисто-карие глаза. Следующий рад она просыпается Кристин. Вся ее жизнь сложилась в цельную картину. Родители, младшая сестра. Работа в офисе, редкие встречи с подругами, вылазки на заброшки, ютуб. Цирк. Помни. Рагата. Джекс. Она открывает глаза. Все вокруг все ещё слишком яркое, слишком болезненное. Она все еще ужасно чувствительна. Что произошло? Как она выбралась из Цирка? Последнее, что она помнит — мучительно болезненное черное пятно, растекающееся по ней, пока она захлёбывалась в слезах в комнате Джекса. — Мама! Кристин проснулась! — детский голос бьет по барабанным перепонкам, и Кристин морщится от боли, снова закрывая глаза. — Не выдумывай, Лили, — голос мамы звучит мягче, — и не кричи так, твоя сестра все ещё очень слабая. — Феликс, ты веришь мне? — Лили не сдается. — Конечно, детка, — этот голос приятный, бархатистый, — она уже совсем скоро к нам вернется, теперь ждать осталось недолго. И ее руки, по ощущениям, холодной, словно лед, касаются теплый пальцы. Они ласково сжимают ее, гладят по костяшкам. Кристин снова открывает глаза. Это он. Снова сидит рядом, уставившись на ее руку с таким несчастным выражением лица, словно только что похоронил всю семью. Кристин приоткрывает пересохшие губы: — Вод… Он подрывается с места. Руку накрывает колючий холод. Она следит за ним прищуренными глазами. Лицо меняется от неверия до бесконечного облегчения. Он улыбается, в этот раз не плачет. Кристин пытается улыбнуться в ответ. — Кристи! — на ее кровать запрыгивает ребенок — девочка с двумя кудрявыми хвостиками, — мама, Кристи проснулась! — Детка! Людей вокруг становится слишком много. Мама, сестра, в палату заходит папа. Все окружают ее за секунду, плачут, смеются. Громко, больно… Приятно. Она ласково прижимается к руке матери, улыбается отцу, терпит немного болезненные объятия сестры. Краем глаза замечает, как парень с золотистыми волосами потихоньку выходит из палаты. — Кто, — хрипит она, и он замирает, вслушиваясь, — ты? Кто ты? Она ужасается своего хриплого, словно чужого голоса. Парень оборачивается. Лицо красивое, с мягкими чертами. Он натянуто улыбается, открывает рот, чтобы что-то сказать. — Он сказал, что любит тебя, — влезает Лили — сестра — и хихикает. Парень краснеет. Кристин прищуривается, силясь вспомнить кем он может быть. Она не помнит никого, кто мог бы любить ее. — Феликс, — произносит он мягким тихим голосом, — я зайду позже. И он уходит. К своему несчастью, Кристин совсем не помнит кем этот парень может быть. Следующие дни проходят смазанно. Врачи, медсестры, сотни вопросов, анализов. Шумно, ярко, болезненно, но Кристин привыкает. Цирк восстанавливается в памяти медленно; медленнее, чем воспоминания из реального мира. Она силится восстановить хоть что-то оттуда, но выходит плохо. Она радуется возвращению. Феликс всегда где-то рядом. Сидит в кресле рядом с кроватью, помогает поправить подушку, подает стакан воды. Иногда незаметно меняет цветы в вазе рядом с кроватью, разговаривает с врачами, играет с ее сестрой или болтает с родителями. Присутствие этого человека удивляет, но не пугает. Наверняка она знает его, просто пока не помнит. Чужой человек не может быть так близок с ее семьей и так заботлив по отношению к ней. Кристин не решается задавать ему вопросы долгое время. Они перекидываются дежурными фразами, иногда улыбаются. Он интересуется ее здоровьем, шутит, иногда пытается дотронуться. Когда Кристин каждый раз отшатывается от его руки, он грустно улыбается и переводит тему. Спустя неделю, он все также рядом, держит ее за руки, помогая медленно встать с кровати. Ноги словно не принадлежали ей, она сжимает предплечья Феликса, силясь сделать хотя бы шаг. Не удержавшись, падает к нему на руки, утыкаясь лбом куда-то в грудь. Его руки не дают ей упасть окончательно. Осторожно подхватывают, прижимают к себе. Кристин чувствует, как он зарывается носом в ее волосы. Это неловко. Интимно, мило. Словно они близки. Кристин позволяет ему ненадолго замереть, чувствуя щекой как вздымается его грудь, когда он глубоко дышит. Она неловко отстраняется, продолжая держаться за его руки. — Прости, — выдыхает он, — я просто рад тебя видеть. Она улыбается, криво, смущенно: — Да… Спасибо тебе за это, — звучит натянуто, они оба это отмечают. — Мне страшно, — признается Феликс, — я боюсь, что ты откажешься от меня. Удивительно откровенно. Кристин чувствует, как бьется ее сердце. Отказаться? Есть причины отказываться от него? — Я должна? — тихо интересуется она. — Возможно, причины появятся, — туманно отвечает он и переводит тему. Несмотря на затекшие конечности, она довольно быстро восстанавливается. Спустя две недели с пробуждения она снова может ходить, сидеть. Потихоньку она узнает больше об окружающем ее мире. Она попала в кому. У нее случился инсульт с осложнениями, ее ввели в искусственный сон. Цирк был симуляцией. Правительственным проектом, экспериментом, помогающим выводить людей из коматозного состояния. Семья дала согласие на участие. Рассеяться — значит освободиться и проснуться. С удивлением она заметила, что Феликс — тоже пациент. Уже окрепший, спокойно стоящий на ногах, получивший разрешение покидать больницу, но все еще наблюдаемый. Тоже член Цирка или кто-то еще? — Я тебя совсем не помню, — признаётся Кристин рано утром, когда Феликс заходит к ней. Он замирает на секунду, а затем грустно улыбается: — Это нормально, — выдает он и неопределённо пожимает плечом, — ты меня просто не знаешь. — Что? — она осторожно поднимается на ноги, подходя ближе — их разделяет пара шагов, — но ты… любишь меня? Это ужасно неловко спрашивать, но она должна узнать хоть что-то о человеке, который всегда рядом с ней, отвечая на любые вопросы, кроме самого главного. — Так и есть, — спокойно соглашается он, — но мы не были знакомы как Феликс и Кристин. Я знал тебя только как Помни. Помни. Цирк. Он из Цирка. Рагата. Зубл. Королер. Сеянус. Джекс. Попала! Джекс. Сердце пропускает удар. Джекс. Она недоверчиво поднимает на него глаза, пытаясь разглядеть знакомые черты на незнакомом лице. Джекс. Конечно, он совсем не похож на кролика, но что-то неуловимо напоминает ей о нем. Джекс. Глаза, улыбка, но он удивительно добр и мил, чтобы быть им. Неужели… — Джекс? — тихо спрашивает она. Феликс улыбается. Грустно, словно сдаваясь. Пожимает плечами и поджимает губы. Соглашается. Она угадала. — Джекс, — хрипло выдыхает она, чувствуя как глаза наполняются слезами, — Джекс. Она бросается к нему и судорожно сжимает в объятиях, силясь передать всю силу ее тоски. Он не отталкивает, не смеется. Ласково прижимает к себе, гладит по спине, волосам. — Джекс, — ничего кроме имени она выдать не могла, сжимая ткань толстовки на его спине и содрогаясь в рыданиях. — Все хорошо, все обязательно будет хорошо, — шепчет он, кажется, выдыхая от облегчения, — я буду рядом. Рядом, если ты захочешь. Она не отлипает от него весь день. Держится за локоть на прогулке возле больницы, хватает за руку, прижимается к плечу. Феликс улыбается, гладит по голове и ничего не говорит. Кристин становится удушливо страшно. — Мне надо идти, извини, — он осторожно выпутывается из ее объятий и освобождает руку. — Да, конечно, — она печально выдыхает, — ты придешь завтра? — Да, — его рука находит ее, — прости меня. За все. У меня не было другого выхода. Пожалуйста… — Я не злюсь, — перебивает она, — я очень скучала. Без тебя все стало… ужасно, — она отводит глаза в сторону, — нам всем было тяжело, но мне кажется, мне было тяжелее. Дж… Феликс, я очень скучала. — Прости, — снова шепчет он, не в силах поднять на нее глаза. — Я злюсь только на то, что ты не открыл мне дверь тогда, — ей хочется поймать его взгляд, — я думала, что умру. Воспоминания о том, как она судорожно барабанила в дверь, умоляя его открыть. Задыхалась в слезах, спазмах и страхах, слыша как его сознание распадается на части за дверью, слыша стоны и звуки сломанного телевизора. Ее передернуло. — Прости меня. — Я рада видеть тебя, — она проводит большим пальцем по его руке. Их глаза встречаются. Ее — темно-зеленые и его — светло-карие. Он несмело подается вперед, нависает над ней, оперевшись на руку. У Кристин перехватывает дыхание. Он не отводит от неё взгляда, приближаясь медленно, словно спрашивая. Дыхание горячее, сбивчивое. Словно два подростка, разделяющих свой первый поцелуй, они оба не решаются продолжить. Феликс склоняется ближе. Его губы почти касаются ее, когда Кристин в страхе отшатывается назад. Феликс застывает, Кристин распахивает глаза, удивляясь собственному поступку. — Я… извини, — шепчет она. — Прости меня, — он встает на ноги, — эм… я пойду. — Феликс, — окликает его, когда он почти у дверей, — ты ведь не исчезнешь снова? — Куда мне деться, — криво улыбается. А затем не появляется в ее палате три дня, словно вычёркивая из жизни. Она оправдывает все делами первый день, беспокоится второй и наконец сдается на третий, не желая вставать с кровати и с кем-либо разговаривать. Чувствуя себя преданной, брошенной и оставленной, она забывается в слезах и сожалениях. Но на утро четвёртого дня, Феликс снова заходит в ее палату. Он улыбается, но, встретив ее взгляд, замирает. — Где ты был? — выдыхает Кристин. — Время уже девять утра, почему ты в кровати? — он бросает взгляд на часы, — тебе нужно собраться, нужно подышать воздухом. — Где ты был? — повторяет она, уже чувствуя теплые слезы на щеках. — Извини, я… Она сдается позорному желанию расплакаться и протягивает к нему руки. Спустя секунду она уже заходится в слезах у него на плече, слушая как он что-то успокаивающе шепчет ей на ухо. — Ты же не бросишь меня снова? — спрашивает она, когда спазмы в груди стихают. — Нет, никогда, — он целует ее в висок. — Ты скучал по мне? — Каждую секунду. И все становится хорошо. Они гуляют по территории, он рассказывает ей про себя, она про себя. Осторожно узнают друг друга, держась за руки и улыбаясь. Наступает осень. — Сколько я пробыла в коме? — спрашивает она, уложив голову ему на плечо, пока они расположились на кровати в ее палате. — Семь месяцев. — А ты? Феликс напрягается, она чувствует как ее сердце сжимается от жалости. — Три года и шесть месяцев. Цифры ужасают. Почи четыре года в цифровом аду. Неудивительно, что он сделал все, чтобы отделить свою человечность от образа в Цирке. Кристин прекрасно еоо понимала. — Это ужасно, — она сжимает его руку, — что ты почувствовал, когда очнулся? — Страх, — честно отвечает он, — я не знал, что делать. Не знал как жить в реальном мире, как снова быть собой, а не Джексом. Я боялся, что не смогу снова стать нормальным человеком, я думал, что сойду с ума. Я работал с психологом и, — он ненадолго замолчал, чтобы решить стоит ей говорить или нет. — Я хочу знать все, пожалуйста. — Я пью антидепрессанты, — выдыхает он и замирает, ожидая ее реакции, словно удары. Кристин сжимается от боли. Еще в Цирке она видела, что за маской озлобленного весельчака скрывается ужасная травма. Она никогда на самом деле не злилась на Джекса. Она прижимается ближе, обнимая его и прикрывая глаза. — Я буду рядом, если ты этого захочешь, — повторяет она его слова и чувствует, как его рука находит ее ладонь. Его выписывают, он по-прежнему приходит навестить ее. Общими усилями они выясняют, что все прочие жители Цирка тоже здесь. Они находят палату каждого. Рыжая кудрявая женщина с красивым именем Аннабель. — Рагата, — узнает Кристин, печально осматривая ее безмятежное лицо, — пять лет и восемь месяцев. Дерьмо. — Генгл, — кивает Феликс на палату щуплой невысокой брюнетки, — Гвен. Два с половиной года. — Зубл, Зои, год и четыре. — Королер. Они не в силах выдать больше ни слова. Девять лет. Это цифра… Словно приговор. У кровати начинающего седеть мужчины сидела женщина. Держала его за руку и закрывала глаза рукой. — Это… — Его жена, Куини. Элизабет, — тут же поправляет себя Феликс, — она рассеялась спустя два месяца после моего появления в Цирке. Это было… страшно. — Как ты думаешь, он выберется? — Обязательно, все выберутся, — Феликс вздрагивает, — мы… нам повезло сильнее. Они поворачивается друг к другу. «Нам» звучит рискованно. «Мы» слишком громкое заявление для искалеченных Цирком людей. Но попытаться стоит. — Нам повезло, — соглашается Кристин и переплетает их пальцы. Он переводит взгляд с их рук на ее глаза. Кристин замирает, чувствуя как все в ней естественно тянется к нему. Его слегка дрожащие ладони на ее щеках, золотисто-карие глаза и мягкие, немного шершавые губы. Все это ощущается правильно. Они целуются осторожно, несмело. Просто потому что иначе, словами, выразить эти чувства не способны. Потому что передать все через нежное касание, через трепетный неловкий поцелуй, проще. Потому что они любят друг друга, но пока не готовы сказать это вслух. Они рассеялись с промежутком всего в два месяца. Почти не расставались. В больнице всего шесть экспериментальный мест. Когда кто-то рассеивается, его место тут же занимает новый человек, получающий цифровой аватар и возможность вернуться к жизни. — Сеянус, — кивает Кристин на палату с молодым парнем по имени Кристофер, — появился, когда ты… когда появился крест. Упал с большой высоты. — А это новенький, вместо тебя, — Феликс указал на палату с мужчиной, — интересно, какой у него аватар? Ударило током. — Как ты… попал в кому? — Авария, я участвовал в уличных гонках, — Феликс усмехнулся, — разбил новенькую машину, уверен папочка был в ярости. — Сколько тебе было? — Двадцать два, — он задумался, — мне теперь почти двадцать шесть лет, ужас, верно? Кристин ударила его локтем в живот, и он засмеялся, прижимая ее к себе, зарываясь носом в темно-каштановые кудри. — Мне двадцать шесть, придурок, я по-твоему, старая? — Я буду любить тебя даже дряхлой старушкой, — улыбнулся Феликс и секундно прижался к ее губам. Спустя месяц после пробуждения ее выписали. Было приятно вернуться в свою уютную маленькую квартирку и наконец раскинуться на кровати. — Я собираюсь пригласить тебя на свидание сегодня вечером, — в комнату из кухни заглядывает Феликс, помогающий ей привести квартиру после запустения в порядок. — О, правда? — Кристин улыбнулась и приподнялась на локтях, — хорошо, но учти, что я не целуюсь на первом свидании? — Нет? — он театрально ужаснулся, — а на каком? Мы можем сразу перейти к третьему? — Только на девятом, — Кристина довольно улыбнулась. — Что ж, ладно, я готов ждать даже сто девятого. Все было кончено. У них был вся чертова жизнь.