15 лет спустя

Раннее утро. Такое раннее, что даже рассвет ещё сомневается — вставать или поваляться. На кухне — мягкий полумрак, запах свежего хлеба из хлебопечки и тихий гул холодильника. Настя сидит за столом в тёплом халате, одну руку держит на заметно округлившемся животике, другой — обхватывает кружку с ромашковым чаем. Глаза сонные, волосы собраны кое-как. Но всё равно — красивая, утончённая, как всегда. Музыка создаёт из таких женщин легенд. Рядом с ней — Лёша. Высокий. Широкоплечий. Сердитый. Суровый профиль врача, привыкшего удерживать даже агрессивных альф без единого укола. Он сейчас выглядит так, будто готов разработать ещё одну методику — специально для собственных сыновей. — Они должны были быть дома в одиннадцать, — глухо бросает он, глядя в окно. — У них выключены телефоны, — напоминает Настя тихо. — Может, они просто… — Настя. — Он поворачивается. — Наши сыновья. Альфы. Пятнадцать лет. Пропали вечером. Телефоны выключены. — Я просто пытаюсь не паниковать, — шепчет она. — Паниковать будешь ты, — Лёша роняет руку на стол. — А я буду их закапывать в саду. Настя тихо улыбается — она знает: он говорит сердито, но внутри дрожит от страха за них. И в этот момент входная дверь открывается. Сначала — хлопок. Потом — чавканье мокрых кроссовок. И два силуэта, чуть согнувшись, входят в дом. Лев — спокойный. Мокрый до нитки, одежда порвана на локте, губа разбита, но глаза ясные. Егор — с подбитым глазом, футболка в лохмотьях, волосы в мокрых прядях, дышит быстро, как после спаринга. Они оба выглядят так, будто их вытащили из фильтра «катастрофа». Настя вскакивает. Лёша — нет. Он медленно, очень медленно поднимается. Это опаснее. — Мы… не опоздали на ужин, да? — пытается пошутить Егор, но голос срывается. Лев делает шаг вперёд: — Мам. Пап. Мы в порядке. Егор полез на гопников. — Они первыми полезли! — взрывается Егор. — Ты им показал язык. — Это жест доброй воли! Настя закрывает лицо руками. — И что случилось дальше? — рычит Лёша. Лев втягивает воздух: — Они нас окружили. Егор ударил первого. Я — второго. Потом ещё один… и мы побежали. — Это звучит как тупость, а не как стратегия, — бросает Лёша. — Мы бежали в сторону реки, — продолжает Лев. — Там было скользко… — И вы… — голос Насти дрожит. — Упали, — признаётся Лев. — По пояс. Егор вмешивается: — Мам, всё нормально! Мы же альфы, не из стекла! Лёша делает два шага вперёд. Мальчики рефлекторно отступают. Он смотрит на сыновей тёмным, тяжёлым, отцовским взглядом: — Если вы когда-нибудь ещё раз выключите телефоны… — Папа… — начинает Лев. — …я вас обоих запишу на ночные смены в реанимацию. И заставлю смотреть, как выглядят последствия безрассудства. Егор моргает: — Это угроза? — Это приглашение, — холодно бросает Лёша. И вдруг… На кухню врываются двое мельчащих торнадо. Ваня и Виталик — семь лет, живые искры. Они орут, как пожарная сигнализация. — МАМ, МАМА, МНЕ ХОЧЕТСЯ ЕСТЬ!!! — А МНЕ ПРЯМО СЕЙЧАС!!! — Я УМРЁ-У-У-У!!! Они останавливаются, видя старших мокрых и побитых. И тут же — прыгают на них. — ЛЕВУШКА, ТЫ ПОЧЕМУ МОКРЫЙ!!! — ЕГОР, А ПОЧЕМУ У ТЕБЯ ГЛАЗ КАК У ПИРАТА!!! — ВЫ ДРАЛИСЬ?!!? — МАМА, НАШИ БРАТЬЯ ДРАЛИСЬ!!! — ОФИГЕТЬ!!! Лев хмыкает, пытаясь удержать на себе двоих семилеток. Егор еле стоит. Им утопиться в реке было бы легче, чем пережить встречу с младшими. Настя прижимает руку к животу, тяжело дышит. Ей страшно. Ей больно. И ей смешно. И тут тихо-тихо подходит третий. Костя. Их маленький семилетний бета. Тихий. Умный. Мягкий. Глаза сонные, в руках — маленькая скрипка. Он подходит к Насте, кладёт ладонь на её живот, гладит круговыми движениями. — Мам… ты в порядке? — шепчет он. — Да, зайчик. Всё хорошо. — Девочка не испугалась? — Немного. — Я ей потом сыграю, — обещает он серьёзно, как настоящий мужчина. И Настя… На секунду ощущает полный мир. Пятнадцатилетние мокрые идиоты. Семилетние безумцы. Костя — её тихий якорь. Ребёнок в животе — тихая надежда. И Лёша. Который смотрит на всю эту стаю, сжав руки в кулаки, но в глазах — только любовь. — Ну что, семья, — устало выдыхает он. — Живы? — Пока да, — бурчит Егор. — Тогда завтракать, — решает Настя. — Все. Немедленно. И дом оживает. Смех. Крики. Толкотня. Кастрюли. Шипение сковородки. Звук маленькой скрипочки — Костя пробует новую мелодию. И за этим хаосом стоит одна простая мысль, которая проходит через сердца Насти и Лёши одновременно: Мы справились. Мы стали семьёй. Настоящей. Дверь в гостиную распахивается так резко, будто её вышиб ветер — и в дом влетает Илья. Не входит. Не заходит. ВЛЕТАЕТ. Куртка расстёгнута, шарф болтается за спиной, волосы стоят дыбом, глаза горят так, будто он только что изобрёл бессмертие. — ВСЕМ ВСТАТЬ, МУЗЫ НЕ ДРЕМЛЮТ!!! — орёт он так, что кошка у соседей взлетает на шкаф. — Я СОЧИНИЛ ПЕСНЮ! НЕРЕАЛЬНУЮ! БЕЗУМНУЮ! ГЕНИАЛЬНУЮ! ЕЁ НАДО ЗАПИСАТЬ СЕЙЧАС, ИНАЧЕ ОНА УМРЁТ, КАК МОЯ СОЦИАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ!!! Лёша, Лев и Егор одновременно встают в одну линию перед Настей. Трое альф. Одна стена. Лёша — самый большой, мрачный и суровый. Лев — спокойный, но взгляд «шагни ближе — и умрёшь». Егор — косит под отца, но выглядит скорее как шальной питбуль. — Назад, — рычит Лёша. — Она беременна. Ты орёшь. Она испугается. — Испугается? — Илья возмущённо хватает себя за грудь. — Да она ЗАПИСАЛА ЛЕГЕНДАРНЫЙ АЛЬБОМ, когда у неё в животе двойня вёла рок-концерт! Спела, когда тройня пиналась, как на ринге! А с одной малышкой — тем более споёт! Он отмахивается от трёх альф, как от мух. — И вообще! — Илья тыкает в Настю пальцем. — Фанаты передали, что любят тебя, молятся за твою девочку и желают, чтобы твои хулиганы не свели тебя с ума раньше времени! Лев, Егор и Лёша одновременно выглядывают из-за стены телами вперёд. Очень медленно. — Мы слышали, — холодно говорит Лёша. — И мы нормальные, — добавляет Лев. — Ну… более-менее, — признаётся Егор. Настя смеётся, проводя рукой по животу — малышка толкнулась. — Илюш, у меня через неделю концерт в консерватории. Дай мне это пережить. После — запишем всё, что хочешь. Илья хлопает в ладоши так громко, будто услышал новость вселенского масштаба. — ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ?! ТАК МНЕ ЕЩЁ СТРОЧКУ ДОПИСАТЬ! ВСЁ, ОТЛИЧНО, Я УСПЕВАЮ! И уже носится по гостиной кругами, словно нагретый чайник. Костя аккуратно тянет руку: — Мам, а мы все можем пойти? На концерт? Мы хотим послушать, как ты играешь… Настя улыбается — нежно, тепло. Но отвечает Лёша. Голос уверенный, твёрдый: — Конечно пойдём. Все. В полном составе. Он переводит взгляд на Ваню и Виталика, которые в этот момент соревнуются, кто выше прыгает у холодильника. — Без всяких выкрутасов. — Мы?!! — хором обижаются они. — На концерте мамы?!! — Мы примерные!! — Ты их не слушай, — шепчет Лев матери. — Я присмотрю. Илья тем временем каждому ребёнку суёт в руки по купюре: — На сладости! На игрушку! На что хотите! — Илья, — устало говорит Лёша. — МОЛЧИ, Я — ДЯДЯ! ЛЮБИМЫЙ ДЯДЯ! — Ты им каждый раз деньги суёшь! — ПУСТЬ ПРОБЛЕМЫ БУДУТ У ТЕБЯ, А НЕ У НИХ! Ваня и Виталик ликуют, будто выиграли грант на озорство. Костя тихо вздыхает и говорит строго: — Верните половину. Это нехорошо. — Костя! — визжат его одноутробные братья . — Не порть кайф!!! Илья обнимает Настю — осторожно, чтобы не задеть живот. — Ты просто… сияешь, звезда. Девочка будет такая же. Твоя копия, я уверен. Хватит нам моих копий, я уже жалею, что они все похожи на меня. Настя тяжело выдыхает — малышка толкается сильно. Живот поднимается волной. Он кладёт ладонь на её живот, наклоняется и тихо, почти мурлыча, шепчет: — Тише, малышка… успокойся. Мама — рядом. Папа — рядом. Мы ждём тебя… Целует Настю в висок. Потом — в губы, мягко, длинно, так, будто мир исчез. Лев и Егор смотрят на это и чувствуют что-то тёплое, странное, щемящее. Это — их родители. Их идеальная семейная модель. А Ваня и Виталик в этот момент театрально издают звук: — ФУ-У-У-У!!! — ОНИ ЦЕЛУЮТСЯ!!! — МА, ПА, МЫ ТУТ ЕДИМ!!! Костя шипит на них: — Не мешайте! Это красиво! И видно — правда гордится родителями. Илья прикладывает руку к груди: — Это лучшая семья на свете. И самая громкая. Настя улыбается. Лёша приобнимает её крепче. И дом наполняется шумом, смехом, жизнью. И музыкой — потому что через секунду Илья уже поёт свою новую песню, не дождавшись записи.