Помощь

Одри позвонила Чану сама. Голос дрожал от волнения и бессонницы, но она старалась говорить спокойно, собранно: — Нам нужно срочно встретиться. Только ты и я. Никто не должен знать об этом, слышишь? Он, видимо, услышал что-то тревожное в её голосе, и поэтому не стал задавать лишних вопросов. Просто молча назначил время и место встречи — маленькое, тихое кафе на самой окраине города, где их никто не узнает. Она сидела напротив него, сжимая ладони так сильно, что костяшки на пальцах побелели. Чан молча ждал, его взгляд был внимательным и мягким, без тени осуждения. — Я… я беременна, — слова сорвались с её губ тихим, едва слышным шёпотом, будто она признавалась в совершении тяжкого преступления. Чан замер, словно каменная статуя, но глаза его не расширились от удивления — только стало видно, как тяжело он сглотнул, как напряглись мышцы на его скулах. — Сынмин знает об этом? — Знает, — она коротко кивнула, опустив голову. — И с тех пор он сильно изменился, Чан. Сначала я думала, что это забота обо мне… Но с каждым днем всё становится только хуже, жёстче. Он следит за каждым моим шагом, требует, чтобы я ничего не делала без него. Его ревность… она душит меня, меня словно поместили в клетку. Слёзы непроизвольно блеснули в её глазах. — Он стал жестоким, Чан. Не физически… но в словах, во взгляде, в том, как он держит меня, как касается. Он не слышит меня — он слышит только себя, понимаешь? Я боюсь, что однажды он просто не остановится. Чан сжал губы в тонкую линию, но молчал. В его глазах явственно мелькнула боль — и одновременно с тем твёрдая решимость. — Ты хочешь, чтобы я поговорил с ним? – спросил он наконец, нарушив затянувшееся молчание. Одри с надеждой кивнула, опустив голову. — Он тебя послушает, Чан. Только тебя одного. Я… я просто не знаю, как мне быть, я не справлюсь одна. Чан накрыл своей широкой ладонью её дрожащие пальцы. — Хорошо. Я обязательно поговорю с ним. Но, Одри… будь готова к тому, что разговор будет нелёгким. И не факт, что он тебя услышит. Она закрыла глаза и медленно выдохнула, словно избавляясь от тяжкого бремени. — Главное, чтобы он услышал хотя бы тебя, Чан. Сынмин сидел в полутёмном тренировочном зале, откинувшись спиной к холодной бетонной стене. Капли пота блестели на его висках, но он даже не пытался вытереть их. Смотрел в одну точку, невидящим взглядом, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Дверь с тихим скрипом отворилась, нарушая гнетущую тишину. Вошёл Чан. — Нам нужно серьёзно поговорить. — Если это опять о репетициях, то я и так знаю, что отстаю от остальных, — раздражённо бросил Сынмин, даже не потрудившись поднять на него взгляд. — Разговор не о репетициях. — Чан медленно подошёл и сел напротив, опершись локтями на колени. — О тебе. И об Одри. Сынмин резко вскинул голову, взгляд его потемневших глаз опасно вспыхнул. – Она что-то сказала тебе? – Да, – Чан не дрогнул под этим взглядом. — Ты знаешь, что она беременна, – не спрашивая, утверждая, произнёс Чан. – И вместо того чтобы поддержать её, ты превращаешь её жизнь в клетку. В комнате словно остановилось время, повиснув в звенящей тишине. Сынмин прикрыл веки, и губы его дрогнули в неясном порыве. – Ты так её любишь или просто не хочешь отпускать? Сынмин сжал кулаки до побелевших костяшек, словно воплощая в этом жесте всю бурю, кипящую внутри. – Она – часть меня. Я… я не позволю ей уйти. – Сынмин, – предостерегающе повысил голос Чан, – ты слышишь себя? Ты говоришь не о любви, а о… о владении. Это совершенно разные вещи, понимаешь? – Нет! – Сынмин вскочил на ноги, словно его ужалили. – Ты не понимаешь, хён! Если я отпущу её хоть на секунду… Её отнимут! У неё есть только я! Чан поднялся навстречу, возвышаясь над ним всей своей статной фигурой. – У неё есть не только ты. У неё есть право дышать, право выбирать, право решать свою судьбу. Ты превращаешь её жизнь в… в клетку, Сынмин. Позолоченную, но всё же клетку. Сынмин шагнул ближе, его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Ярость и отчаяние боролись в его глазах. – Ты видел, как на неё смотрят? Как на дорогую, но чужую игрушку. Я не позволю никому… Никому к ней прикоснуться! – Даже мне? – Чан прищурился, прожигая его взглядом. Сынмин замер, словно налетел на невидимую стену. Челюсть его дрогнула, выдавая внутреннюю борьбу. – Сынмин, – тихо, почти умоляюще произнёс Чан, – Одри любит тебя. Но она боится тебя. Я видел этот страх в её глазах. Ты правда хочешь, чтобы мать твоего ребёнка жила в постоянном страхе рядом с тобой? Сынмин отвернулся, с яростью ударив кулаком в стену. По костяшкам потекла алая струйка крови, окрашивая обои в зловещий оттенок. – Я… Я не могу иначе… – прошептал он, обессилено прислоняясь лбом к холодной стене. – Она моя слабость и моя сила одновременно. Без неё… я потеряю себя. Чан сделал шаг, коснувшись его плеча тяжёлой ладонью. – Тогда научись быть сильным ради неё. Ради ребёнка. Сильным не контролем, а… любовью. Если ты продолжишь в том же духе, Сынмин, ты потеряешь их обоих. Навсегда. Сынмин молчал. Плечи его содрогались в беззвучном плаче, дыхание сбивалось. Он опустился на пол, сжимая голову руками, словно пытаясь остановить невыносимую боль. – Я… Я не знаю, как… – выдохнул он, раздавленный осознанием. Чан опустился рядом, стараясь не нарушить хрупкое равновесие момента. – Я помогу тебе. Но ты должен слушать. Не только меня. Её.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

В комнате вновь воцарилась тишина. Но на этот раз это была тишина не ярости, а… надлома. Дверь в её скромную квартиру, пропахшую ароматом ванили и надеждой, открылась медленно, почти неслышно. Обычно он врывался сюда стремительно, с жадностью во взгляде и поцелуем, который не оставлял ей пространства для слов, для сопротивления. Но сейчас… сейчас всё было иначе. Сынмин вошёл тихо, словно боялся спугнуть невидимую птицу, едва коснувшись порога. Застыл в полумраке коридора, не решаясь подойти ближе, словно отделённый от неё невидимой пропастью. Одри подняла голову с дивана, отрываясь от чтения потрёпанной книги. В её глазах мелькнуло удивление, тут же сменившееся знакомой настороженностью. – Ты… ты пришёл. – Конечно, пришёл, – его голос был низким, хриплым, но непривычно спокойным. Он сделал шаг и остановился. – Я… Я говорил с Чаном. Она напряглась, словно готовясь к удару. – Ты… Ты злишься? Он покачал головой, опустив взгляд на свои ботинки. Тёмные джинсы обтягивали худые бедра, чёрная футболка подчеркивала бледность лица. Казалось, будто он вылинял, потерял краски. – Нет. Я… Я злюсь только на себя. Молчание вновь опустилось между ними, тяжёлое и вязкое. Обычно оно было прелюдией к буре, к взрыву страстей, но сегодня в нём не было ни капли той бушующей энергии. Только тяжесть, словно тонны свинца давили на плечи. – Одри… – он вновь поднял глаза. В них не горел привычный, обжигающий огонь – только боль и искреннее раскаяние. – Прости меня. Я… Я слишком часто давил на тебя. Кричал, когда должен был слушать. Хватал, когда нужно было… нужно было держать бережно. Её губы дрогнули, но она не произнесла ни слова, словно боясь спугнуть эту хрупкую искренность. Он подошёл ближе, медленно, словно ступая по минному полю, и осторожно опустился на колени перед ней, коснувшись её живота ладонью. Под его пальцами чувствовалась едва заметная округлость, предвестница новой жизни. – Я… Я испугался. Слишком сильно. И… И не знал, как быть правильным для вас. Но… Я клянусь, Одри, я клянусь, что попробую. Слёзы выступили на её глазах, смешиваясь с отблесками вечернего света. Она взяла его руку в свои, переплетая их пальцы. – Мне… Мне не нужен идеальный, Сынмин. Мне нужен ты. Но… тот, который умеет говорить со мной. Не только брать, но и… слышать. Сынмин закрыл глаза, прижавшись лбом к её колену. Его плечи дрожали под её ладонью. Тонкие пряди каштановых волос падали на бледное лицо. – Я… Я буду учиться. Ради тебя. Ради нас. Она провела пальцами по его волосам, ощущая под пальцами мягкую шелковистость, и впервые за долгое время почувствовала не клетку, а… возможность. – Тогда… Тогда давай начнём сегодня, – прошептала она, боясь нарушить волшебство момента. – Без криков. Без страсти, которая всё сжигает. Просто… поговорим. Он поднял взгляд. В его глазах плескалась усталость, такая глубокая, что казалось, будто он несёт на себе всю тяжесть мира, но вместе с тем затаилась слабая, как огонёк свечи на ветру, надежда. – Хорошо, – сказал он, еле слышно. – Давай… поговорим. И впервые за долгое время они остались рядом не в огне страсти, а в тишине, где каждое слово звучало важнее любого поцелуя. Время шло, словно песок сквозь пальцы. С каждым пролетевшим днем её тело менялось, и скрыть это становилось всё труднее. Свободные свитера и просторные толстовки уже не спасали, предательски обтягивая округлившийся живот, а утренние репетиции превращались в пытку – слабость и тошнота выдавали её тайну с головой. Сынмин знал. Он наблюдал за ней, исподволь, с таким неподдельным переживанием в глазах, которое только усиливалось с каждым днём. Казалось, будто он боится даже дышать рядом с ней, чтобы не нарушить хрупкое равновесие. – Ты слишком рискуешь, – сказал он однажды, когда она собиралась на встречу с подругами. – Они… Они заметят. – Я… Я не могу всё время сидеть дома, Сынмин, – устало ответила она, натягивая на плечи лёгкий плащ. Подозрения появились первыми у тех, кто был ближе всех. Подруги косились на её внезапную усталость, на то, как она отказывалась от бокала вина, как предательски розовели её щеки, когда кто-то в шутку бросил: – Одри, да ты не беременна ли часом? Она выдавила натянутую улыбку, но внутри всё похолодело от страха. Вечером она вернулась домой разбитая и опустошённая. Сынмин ждал её у окна, всматриваясь в темноту. – Они что-то сказали? – спросил он сразу, как только увидел её лицо. Она молчала, избегала его взгляда, но его глаза сузились, улавливая малейшие перемены в её настроении. – Они… Они догадались, да? Он шагнул ближе, сжал её запястье в своей руке. – Никто… Никто не должен знать. Ещё не время, Одри. Ты понимаешь о чём я? – А когда… Когда будет время, Сынмин? – сорвалась она, впервые за долгое время повышая на него голос. – Когда я уже не смогу скрыть живот? Когда ребёнок появится на свет, и все спросят, чей он? Чей он, чёрт возьми?! Сынмин замер, словно поражённый молнией. Его взгляд был тяжёлым, будто он боролся сам с собой, разрываясь между желанием защитить её и собственными, эгоистичными страхами. Потом он резко притянул её к себе и нежно, почти благоговейно поцеловал в губы. И Одри поняла: их общая тайна уже трещала по швам, готовая вырваться наружу и обрушиться на них всей своей разрушительной силой. И если мир узнает, последствия будут катастрофическими не только для неё, для её репутации и карьеры, но и… для него. Прошло несколько мучительных недель. Одри всё чаще ловила себя на том, что прислушивается не только к своему сердцу, бешено колотящемуся в груди, но и к тишине внутри себя – будто надеясь уловить там новый, крошечный ритм, слабый стук крошечного сердечка. День УЗИ наступил незаметно, словно подкрался исподтишка, и обрушился на неё всей своей тревожной тяжестью. Она сидела в коридоре клиники, сжимая озябшие руки на коленях. Сердце колотилось так сильно, что казалось, его слышат все вокруг. Сынмин хотел пойти с ней, поддержать её в этот важный момент, но его плотный график, расписанный по минутам, не оставлял выбора – съёмка, репетиция, бесконечные обязательства. Он звонил ей прямо из машины, застрявшей в пробке, и в его голосе слышалось то же напряжение, что она чувствовала в груди. – Как только всё закончится, я приеду за тобой, Одри. Жди меня у выхода. Хорошо? – Хорошо, – ответила Одри, стараясь, чтобы её голос звучал спокойно и уверенно, несмотря на бушующий внутри ураган. Врач оказалась женщиной средних лет, с мягким, успокаивающим голосом и внимательным, проницательным взглядом. Она говорила спокойно, уверенно, будто знала: каждое её слово может стать для будущей матери спасением, опорой в этот сложный период. – Всё в порядке, – произнесла она, глядя на мерцающий экран монитора. – Сердечко бьётся хорошо, малыш развивается как нужно. Одри глубоко выдохнула, чувствуя, как сковывающая её последние дни тревога постепенно отступает. – Только вам нужно меньше волноваться, – добавила врач, улыбаясь и убирая датчик. – Стресс сейчас – ваш главный враг. Постарайтесь беречь себя, Одри. Беречь вас обоих. Одри кивнула, чувствуя, как к горлу подступают слёзы облегчения и благодарности. – И ещё… – врач протянула ей белый конвертик, запечатанный тонкой полоской скотча. – Здесь пол ребёнка. Если вы хотите, откройте его вместе с отцом. Это особенный момент, который лучше разделить вдвоём. Это то, что вы будете вспоминать всю жизнь. Одри взяла конверт, словно держала в руках хрупкую, бесценную тайну. – Спасибо… – прошептала она, стараясь сдержать дрожь в голосе. На выходе из клиники она присела на скамейку, сжимая конверт обеими руками. Внутри него ждал ответ, разгадка мучительного вопроса, она могла узнать всё прямо сейчас. Но она знала: распечатать его одной – значило лишить их обоих важного, сокровенного мгновения. Телефон в её сумочке завибрировал. Трель мелодии эхом отозвалась в пустом дворе. – Я уже выезжаю, – голос Сынмина был торопливым, но в нём чувствовалась твёрдая решимость. – Жди меня, Одри. Буду через десять минут. – Жду, – ответила Одри, стараясь, чтобы её голос звучал как можно более непринуждённо. Она посмотрела на конверт, потом подняла глаза к серому, осеннему небу. – Жду, – снова повторила она, и впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему, искренне и беззаботно. Серое небо над головой хмурилось, затягиваясь тяжёлыми вечерними облаками, когда к клинике подъехала знакомая чёрная машина. Одри сразу узнала её, словно почувствовала сердцем – оно сначала жалобно ухнуло вниз, а потом бешено заколотилось в груди, словно пытаясь вырваться наружу. Дверь распахнулась, и Сынмин вышел из машины. Он шёл быстро, решительно, с тем самым выражением лица, которое всегда безошибочно показывало: для него сейчас существует только она, и весь остальной мир может подождать. Узкие чёрные джинсы, обтягивающая водолазка, тёмное пальто – он выглядел как всегда восхитительно. – Ты долго ждала? – тихо спросил он, подавая ей руку. – Нет, – улыбнулась Одри, чувствуя, как внутри медленно тает сковывающее её напряжение. Он помог ей подняться, обнял за плечи и бережно проводил до машины. Когда дверь за ними закрылась и шумная, суетливая улица осталась где-то снаружи, наступила тишина. Сынмин наклонился ближе и легко коснулся её губ – нежный, короткий поцелуй, почти невесомый чмок, но в нём было больше тепла, больше искренности, чем во всех пламенных страстях. Одри вздохнула, прижимая к груди заветный конверт с полом ребенка. Её каштановые кудрявые волосы обрамляли бледное лицо. На ней было лёгкое белое пальто, свободного кроя, под которым едва угадывался округлившийся живот. – Я… Я так ждала тебя… – И я, – ответил он, прильнув щекой к её волосам. Его рука осталась на её щеке, а взгляд – внимательным и мягким. Но в этот момент за окном мелькнуло движение, нарушив идиллию. Молоденькая девушка с телефоном в руке застыла на тротуаре, словно вкопанная, глядя прямо на них. Её глаза расширились от шока и восторженного изумления, а палец невольно коснулся кнопки камеры. Фанатка. Сынмин заметил её первым. Его улыбка мгновенно исчезла с лица, словно её стерли ластиком, челюсть напряглась, он мгновенно собрался, словно готовясь к бою. – Чёрт… Одри обернулась и увидела, как незнакомка сжимает в руке телефон, словно боясь выронить самое ценное сокровище. Её огромные карие глаза были полны обожания и… паники. – Она… Она всё видела… – прошептала Одри, ощущая, как сердце болезненно сжимается от страха и отчаяния. Сынмин сжал её руку и посмотрел ей прямо в глаза. – Спокойно, Одри. Не волнуйся. Я… Я разберусь. Всё будет хорошо. Он уже тянулся к дверце, готовый действовать. Сынмин открыл дверь машины медленно, стараясь не делать резких движений, словно это было самым тривиальным и обыденным делом, и вышел наружу. Ни резких шагов, ни громких криков — только спокойствие, выдержка и уверенность в каждом жесте, будто он вышел просто размять ноги перед долгой дорогой, или подышать свежим воздухом. Фанатка всё ещё стояла на месте, словно приклеенная к тротуару, крепко сжимая телефон в своей руке. Её дыхание сбилось, а глаза блестели от волнения — она только что увидела то, что, возможно, никто другой ещё не видел. Стала свидетельницей момента, который вполне мог стать сенсацией. – Привет, – Сынмин одарил её обезоруживающей улыбкой, словно встретил старую знакомую. Его голос был мягким, ровным и удивительно спокойным. – Ты здесь одна? Девушка кивнула, не в силах отвести зачарованный взгляд от своего кумира. На ней были мешковатые джинсы и огромная толстовка с капюшоном. Типичная фанатка. Он сделал шаг ближе, сокращая расстояние, но сохраняя при этом спокойствие и дружелюбие. – Послушай… Я понимаю, что ты могла кое-что увидеть. – Он слегка наклонил голову, стараясь заглянуть ей в глаза. – Но… иногда то, что мы видим, не всегда нужно показывать другим. Согласна со мной? Она ещё крепче сжала телефон, прижимая его к груди, словно защищая что-то очень ценное. – Но… Это… Это ведь правда?.. Сынмин выдержал короткую паузу, оценивая её реакцию, и чуть заметно улыбнулся одними уголками губ. – Правда в том, что я тоже человек, – ответил он тихо, почти шёпотом. – И у меня, как и у всех, есть личная жизнь за пределами сцены, за пределами камер и софитов. – Он говорил спокойно, размеренно, стараясь, чтобы его слова дошли до самого сердца девушки. – Но если эта часть моей жизни станет достоянием публики… Пострадаю не только я. Пострадает тот, кого я хочу защитить больше всего на свете. Взгляд девушки дрогнул, в её огромных глазах отразилось смятение и сочувствие. В руках всё ещё был телефон, и в его памяти всё ещё хранились драгоценные кадры, но пальцы уже не были такими уверенными, как раньше. Казалось, что она колеблется, разрываясь между желанием прославиться и пониманием чужой боли. – Я… Я не хотела навредить… – прошептала она убито. — Я верю тебе, — Сынмин склонил голову, его взгляд, обычно искрящийся, сейчас был полон тихой мольбы. — Ты же фанатка… истинная. А значит, любишь нас, хочешь, чтобы музыка не смолкала. Помоги мне сохранить то, что дорого… Удали. Для себя… для меня… и для неё. В его голосе не было давления, лишь тепло и тихая, почти робкая просьба. Но за этой мягкостью скрывалась глубинная, искренняя мольба, отражавшаяся в глубине его глаз, словно отблеск умирающего костра. Фанатка, закусив губу, дрожащими пальцами открыла галерею. На экране вспыхнул безжалостный кадр – Сынмин, нежно касающийся губами Одри, словно пчела, собирающая нектар с цветка. Застывшее мгновение тишины… и фото исчезло, растворившись в цифровом небытии. Затем опустела и корзина, словно вырвали страницу из книги жизни. — Всё… — прошептала она, и в голосе её звенела смесь облегчения и утраты. Сынмин едва коснулся её плеча кончиками пальцев, словно боясь спугнуть редкую птицу доверия. — Спасибо, — выдохнул он. — Ты даже не представляешь, насколько это важно для меня. И улыбнулся. Так тепло, обезоруживающе, что девушка окончательно растерялась, словно попала под луч солнца в хмурый день. — Пожалуйста… — прошептала она в ответ, словно отдавая частичку себя. Сынмин отступил назад, словно боясь нарушить хрупкое равновесие, и скользнул к машине, словно тень. Когда за ним захлопнулась дверца, Одри смотрела на него широко распахнутыми глазами, полными невысказанных вопросов и едва сдерживаемого страха. — И что теперь? — прошептала она, словно боясь нарушить тишину. Он накрыл её руку своей, сплетая пальцы в немом обещании защиты. — Теперь мы держимся вместе. И становимся… ещё осторожнее. Одри прижала конверт к груди, словно к сердцу, и впервые за этот бесконечный день позволила себе выдохнуть, вдохнуть воздух свободы, пусть и призрачной.