Одиннадцать

— Заходи уже, — буркнул Чуя. — Как ты вообще нашёл эту квартиру? — подложил жучок, как ещё. Вчера все конспиративные квартиры Чуи оказались пусты и безличностны, так что сегодня Дазай сделал всё, чтобы всё-таки узнать, где тот живёт. (Эти квартиры всегда такими были — шептал ему голос в голове — Ты просто не придавал этому значения.) — Всё-то тебе расскажи, Чиби, — фыркнул Дазай и на всякий случай всё равно поставил ногу в дверной проём. Чуя мог взбелениться за секунду, несмотря на всё видимое спокойствие. Не взбеленился. Только закатил глаза и исчез внутри квартиры, оставив Дазая стоять перед дверью с открытым ртом и вытянутой ногой. — Дверь на нижний замок закрой, два оборота, — крикнул ему Чуя из какой-то из комнат. Дазай не стал испытывать судьбу — просочился даже не раскрывая дверь ещё сильнее и провернул самую нижнюю железную ручку дважды. Щёлкнуло, надо сказать, сильно громче и сильно больше двух раз — замок на двери был до паранойи сложный. Эта безопасная квартира Чуи, в отличие от тех, в которых Дазай уже побывал и в которых самым часто посещаемым местом всегда казался винный холодильник, выглядела и чувствовалась так, будто кто-то в ней жил. Район в разы хуже, чем другие, старый дом и один из двух неработающий лифт как бы намекали, но Дазай думал, что внутри всё мало отличается от дорогих, утончённых и слегка пафосных квартир, которые Чуя предпочитал. Ошибся. Эта квартира была меньше и явно старше, чем все остальные. На довольно новом шкафу у одной створки была ручка, отличающаяся от остальных, а край полки слегка погнулся. На столе в гостиной, которую было немного видно из коридора, лежали яблоки, но не те зелёные очень долгоживучие, а красновато-жёлтые, с уже помятым боком. В боксе салфеток салфеток было меньше, чем полностью. Стрелки часов, висящих в гостиной, остановились на без пяти двенадцать. Чуя то ли не стал менять батарейки, то ли забыл. — Ты пришёл, потому что тебе спать негде, — укоряюще произнёс Чуя. Это было, разумеется, неправдой, Дазаю определённо было где спать! А вот жить… Но под тяжёлым взглядом разноцветных глаз он ничего не возразил, только кивнул. — Так и знал. — На диване? — протянул Дазай, когда Чуя вытянул из какого-то шкафа стопку ткани и с глухим звуком уронил их на диван. Диван, благо, уже в тканевой обивке — как-то на миссии он спал на кожаном диване. Было неудобно. — Скажи спасибо, что не на коврике у двери, — фыркнул Чуя и да, Дазай сам подставился под эту шутку. Но шутки про Чую и его собачью преданность смешные, осудите его. И тот факт, что Чуя отвечает на эти шутки приносит ему радость. Пока Чуя ушёл на кухню и чем-то там шуршал, Дазай из принципа попытался проверить все комнаты. В одной комнате кровать, шкаф, тумбочки с лампами на них, икебана на подоконнике — всё стандартно. Всё в идеальном порядке, будто тот, кто тут жил, убирался перед приходом гостей. На комнату Чуи похоже мало — кровать двухместная, зеркало прямо у кровати… Вторую комнату приходится открывать отмычкой. Это кабинет, отдалённо напоминающий их собственные в главном здании, разве что меньше. Книги, шкафы и большой стол с разложенными на них бумагами и рамками фотографий. На краю — макет черепа. — Выйди из комнаты, — раздалось за его спиной. Чуя не кричал, но он был не просто зол, он был взбешён, будто Дазай не зашёл в комнату, а разрушил весь мир Чуи. — Вышел вон, я сказал, — и гулким голосом Чуи это прозвучало устрашающе. Дазай оглядел комнату. Обычный кабинет, разве что чуть менее просторный, за счёт кушетки сбоку. И тут Чуя вытянул руку через дверной проём, схватил Дазая за воротник рубашки и вытянул из комнаты так, будто тот ничего не весил. — Пошли есть, — буркнул Чуя уже спокойнее. — И если ты хоть слово скажешь о моей готовке, я тебе голову оторву, — и потащил за собой, как держал за воротник, так и продолжил. Ели молча. Чуя вытащил всё, что было в холодильнике и как-то смешал так, что это даже не казалось неаккуратным и неприятным. Дазай никогда не отличался большим аппетитом, зачастую он мог проглотить разве что таблетки и виски. Чуя подмешивал его лекарства в еду, которая ему нравилась, и долго молчал, если Дазай не съедал всё, что ему приносил напарник. Приходилось есть. Они об этом, конечно же, никогда не разговаривали. — Ты забыл у меня футболку однажды, — поделился Чуя, когда сам уже всё доел и следил пронзительным взглядом за тем, как Дазай орудует палочками. — Теперь верну, — Дазай ему не ответил. Футболка, выигранная на какой-то ярмарке, с глупым принтом и растянутым воротом до сих пор немного пахла порохом. Хотя может Дазаю это просто чудилось из-за ностальгии — сразу после той ярмарки была потасовка и Двойной Чёрный знатно проредил ряды противников. Чуя, будто знающий, что Дазай не сможет заснуть без темноты, задёрнул все шторы и оставил гостиную в полной, непроглядной темноте. Дазай прижал ноги к груди и уставился в пустоту. Диван был мягкий. Почему-то ему хотелось плакать. (Где-то в другом мире в этой же квартире четырнадцатилетнего Тсушиму Сюдзи от передоза откачивал Кашимура Кенске, «хороший доктор» и его жена, Накахара Фуку. Где-то в другом мире на вопрос «что делает человека человеком» Накахара Фуку вела его готовить вместе с собой суп, хотя готовка не была её сильной стороной. Где-то в другом мире Дазай Осаму был подобран не врачом, который создал «бессмертную дивизию» , а тем, кто во время войны следил за тем, чтобы мёртвые оставались мёртвыми. Где-то в другом мире Дазай Осаму и Накахара Чуя никогда не были в мафии.) Ближе к утру Дазай всё-таки решился уйти. Он оглянулся назад, на тёмную квартиру. Так тихо и спокойно, без шумящих в голове голосов, с тихим перестуком часов. (Если бы Чуя попросил, он бы остался) [Ошибка! Такой вселенной не существует] (Если бы Чуя попросил, он бы остался) [Ошибка! Такой вселенной не существует] (Если бы Чуя попросил, он бы остался) [Ошибка! Такой вселенной не существует] (Если бы он попросил, Чуя бы ушёл с ним) Он отвернулся, закрыл дверь и убежал из квартиры, будто та горела, а за Дазаем шёл керосиновый след. Чуя уехал за границу уже утром. А на следующей неделе умер Одасаку. *** Чуя просыпается рано. Раньше чем бог, которому ставит алтарь, зажигает свечи и которому молится. «Учитывая все приключения твоей родни,» — начинает Арахабаки и Чуя готовится к самому сумасшедшему с самого утра. Такая жизнь. — «Если ты к двадцати трём не сопьёшься от горя, не вскроешься, не начнёшь экспериментировать на родственниках и не выйдешь замуж за долбоёба это будет уже достижение. А если тебя к сорока ещё и за измену родине не вздёрнут будет вообще славно. » — Первые два и последний это кто? — уточняет Чуя у древнего бога, который ворчит как старый дед. Про двух людей в этом списочке и так понятно: на родственниках экспериментировал его дядя, а замуж за долбоёба вышла его мать. По словам Арахабаки, разумеется, игнорируя его почти зверское желание сохранить кабинет отца нетронутым. Настолько сильное, что тот даже контроль над телом перехватил. Не в бою, просто чтобы сказать пару слов, перед Дазаем. «Последнего можешь даже в этом своём интернете поискать,» — Чуя закатывает глаза. Старпёр ты Арахабаки, вот ты кто. «Брат твоего деда. Тот тоже был замешан, не беспокойся, просто госпожа Харуми выкручиваться умела лучше мужа и деверя » — они немного молчат, а потом Арахабаки добавляет негромко. «Я бы не хотел говорить о Сайки и Нобуко. Рассыпь и за них пепла,» — Чуя не спорит. Кем бы не были Сайки и Нобуко, их конец не был счастливым. Пепел это как свечки для христианского бога, только не почитание, а погребение. Чуя зажигает в ладонях огонёк и смотрит, как горят бумажки с именами, написанными не его рукой. Арахабаки, бог разрушения, но это далеко не конец. Разрушение вселенной, этой, по крайней мере, произойдёт так же, как и её рождение — однажды мир сожмётся обратно в точку и взорвётся. Гравитация, вечное расширение и неизбежное разрушение. И Арахабаки следит за людьми, борющимися с гравитацией. Он поэтому и знает русский . Он любит собак с того момента, как в космосе умерла Лайка , а кошек — с приходом Феллисетт . Он следит за тем, как люди проявляют человечность к роботам, связь с которыми скоро прервётся и за тем, какую бесчеловечность они проявляют к вернувшимся с орбиты ради крохи знаний о космосе. Чуя тоже любит космос. — Надо же, даже в холодильнике не порылся, — думает Чуя вслух. Он не знает, что чувствует по этому поводу: он рад, что Дазай в кои-то веки проявил к его личному пространству уважение или он чертовски расстроен, что Дазай с его очень странным отношением к еде не съел ничего, кроме выданной ему вчера тарелки со-всем-что-было. «Это потому, что кроме тебя никто эту сажу с сушёной клюквой никто в жизни есть не станет,» — бурчит Арахабаки. Он любит молочный шоколад, посыпанный сахаром, а у Чуи даже от мысли о таком зубы болят. Так что он закидывает ещё одну плитку своей «сажи с сушёной клюквой» в рот. На том диване, на котором он вчера едва ли не насильно уложил Дазая, аккуратно сложено бельё. Но футболки нет. Дверь в комнату отца закрыта и её явно никто не трогал. Входная дверь захлопнула, но открыта — ключа у Дазая не было. И видимо не будет. Когда Чуя возвращается с миссии, взрывается его машина. Хорошо только, что не одна из тех, которые достались ему со смертью Альбатросса. Такое он мог и не проглотить. Арахабаки становится богом-покровителем сбежавших детей. Богом путешествий в один конец он и без того был уже давно.