Часть 1

Джон Тэлбот нанимался в английскую армию вовсе не на должность некроманта, но глупо же было думать, что получится скрывать способности, вернее — что хватит бессердечности их скрывать. В военное время каждый некромант на счету; знающие это французы нарочно всех перебили, и Джону — верному английскому псу — не остаётся иного, кроме как признаться: я, Ваше Величество, умею поднимать мёртвых. Это и становится главным его долгом на время службы; главным — но не единственным, и титул маршала ему жалуют вовсе не за воскрешение павших англичан, а за блестяще проведённые военные кампании. …Но если всех поднятых за десяток лет сосчитать, целая армия получится; и многих он штопал собственными руками — портновской иглой да суровой нитью, маскировал швы одеждой, шлемами, волосами, чтобы с первого взгляда никто не различил в солдате мертвеца, а второго взгляда не будет — всматриваться на поле боя некогда. Зудели пальцы, до синяков исколотые иглой, трескалась и воспалялась кожа на кистях, заляпанных кровью, гноем, мочой и прочими жидкостями из чужих тел, названия которых Джон не знал, но вскоре научился различать по цвету и запаху. Из него, наверное, мог бы выйти неплохой лекарь, но… Некромант — это всегда про смерть и никогда не про жизнь, и, вкладывая в других силу, ты не привносишь в мир ничего нового и живого — лишь отрезаешь крупицы от собственной души; и однажды она закончится, закончится, закончится. Тошнотворной смертью Джон пропах насквозь — и пропахнет ещё, пропитается до мяса и до костей, ведь впереди очередное сражение с французами, и… да, да, сейчас Англия одерживает верх, но разве бывают лишними солдаты — не требующие ни еды, ни вина, не лапающие девок, не дезертирующие в леса?.. «Когда вы успеваете спать, маршал?» — весело спрашивает король. Джон водит дрожащими руками над очередным трупом — бывшим и будущим, но прямо сейчас восстающим из мёртвых, улыбается пересохшими губами (неучтиво было бы не улыбаться королю!) и ничего не говорит. «Прости мне, Господи, что отбираю у Тебя тех, кто заслужил покой. Я, очевидно, Твоего покоя не заслуживаю». *** Жиль де Ре нанимался во французскую армию именно что на должность некроманта, хоть и не по своей воле: епископ Кошон недвусмысленно намекнул, что Церковь категорически не приветствует занятия некромантией, но если они будут служить на благо обществу — так и быть, Церковь закроет глаза. И теперь Жиль днями и ночами, насколько достаёт сил, поднимает погибших французов — не всех подряд, лишь неплохо сохранившихся, чтобы легко было замаскировать их под живых, иначе слухи до Альбиона доползут: у Франции армия мертвецов, куда смотрит Церковь, куда смотрит Господь! Жиль был бы не против, чтобы они доползли. Потому что Жилю кажется: он видел вчера этого англичанина, Дюнуа рассёк ему плечо — до кости, вместе с костью, обломки торчали из окровавленного мяса, он орал от боли, пока не сорвал голос, не рухнул и не захлебнулся в грязи. И вот он здесь, с мечом наперевес, готовый к бою, только раненная рука двигается неохотно; и если заглянуть под одежду — Жиль видит это настолько явно, словно и правда заглянул, — на плече обнаружатся спешные грубые швы, стягивающие мясо, создающие иллюзию целостности, но, конечно, не возвращающие её. «Где ты прячешь своего некроманта, Англия? Мне бы хоть глазком взглянуть, удовлетворить любопытство». Знала бы святая дева Жанна, бок о бок с кем она сражается… Она — сражается, а Жиль — наблюдает намётанным глазом за падающими телами; морщится, заметив петли кишок или вытекшие мозги, — не брезгливо, нет, раздосадованно: этих поднять не удастся, слишком хлопотно, лучше силы на других потратить. Вон тому, например, меч под рёбра вошёл, и если утащить как можно скорее, пока не сошёл с лица живой румянец, и аккуратно сшить… …Но когда опрятно выглядящие мертвецы заканчиваются, приходится поднимать всех подряд: набивать соломой, словно чучел, палки запихивать в кожу вместо костей, склеивать смолой разбитые головы. Прав был святейший Кошон, недостойно это истинного христианина, и он, проклятый чернокнижник, жив лишь потому, что ещё нужен Франции. *** Они встречаются, конечно же, ночью, когда выходят творить страшные некромантские дела: собирать трупы, которые не удалось собрать на свету; ведь не поняли бы ни свои, показательно закрывающие глаза, ни чужие, жадно ищущие повод записать противника в дьяволопоклонники. И вот они, два дьяволопоклонника, два уставших некроманта с воспалёнными и трясущимися руками, одаривают друг друга задумчивым взглядом и садятся рядом — на труп ли, просто ли в грязь, разве важно? И молчат, невидяще глядя на звёзды. Слова — последнее, что им нужно.