Семейные архивы

В столовой пахло тушёными овощами и чем-то сладким —, наверное, снова пирог с ревенем, который никто не ест, но все берут из вежливости. Я взяла поднос, не глядя по сторонам, и пошла к столу учителей. Он был почти пуст. Только Фаррин уже сидел, ковыряя вилкой в рисе, как будто искал в нём смысл жизни. Я села напротив. Он кивнул. — Ты выжила, — сказал он. — Пока да, — ответила я. — Но день ещё не кончился. Мы оба усмехнулись. И в этот момент подошли Джек и Адэль. Она села рядом с ним, не глядя на меня. Я — не глядела на неё. Но мы обе знали, что сидим на расстоянии одного стола. И что это — хуже, чем если бы нас разделяли километры. — Ну что, — сказал Джек, наливая себе воду, — кто-нибудь ещё хочет устроить драму на уроке? Или мы уже отыграли премьеру? — Я подумываю о гастролях, — отозвался Фаррин. — Думаю, в подвале есть место для камерной сцены. — Только если ты будешь играть декорации, — сказала я, и он фальшиво поклонился, как будто это был комплимент. Адэль рассмеялась. Тихо. Но достаточно, чтобы все услышали. — А я думала, ты всегда играешь главную роль, Алиша. Я улыбнулась. Не потому что было смешно. А потому что иначе — было бы слишком больно. — Иногда приятно быть просто массовкой, — сказала я. — Меньше ответственности. Больше свободы. Джек откинулся на спинку стула. — Вот и поговорили. Как взрослые. Без криков. Без слёз. Почти как в нормальной школе. — Почти, — повторила я. И сделала глоток воды. Она была холодной. И на мгновение — успокаивающей. Как будто всё действительно в порядке. Как будто мы — просто коллеги. Просто обедаем. Просто шутим. Обед продолжался, как будто ничего не случилось. Ложки звенели о тарелки, кто-то смеялся за соседним столом, кто-то жаловался на брокколи. А мы — сидели. Я, Фаррин, Джек, Адэль. За столом учителей. Как будто всё нормально. Как будто никто не говорил, что хотел бы, чтобы я не родилась. — Ну, если кто-то ещё устроит сцену, я официально начну брать билеты, — сказал Джек, откусывая пирог с видом человека, который пережил слишком много эмоций за один день. — Только если будет антракт с кофе, — отозвался Фаррин, лениво размешивая компот. — Я могу сыграть занавес, — добавила я, и даже улыбнулась. Потому что иначе — слишком остро. Адэль рассмеялась. И я не знала, это было настоящее или просто попытка остаться в роли. — Ты всегда была драматичной, Алиша. Даже в столовой. — А ты — всегда режиссёром, — ответила я. — Только зрители иногда устают от одной постановки. Джек поднял бровь. — А я думал, вы обе — сценаристы. Или это уже импровизация? Мы все рассмеялись. Даже Адэль. Даже я. Но внутри — всё дрожало. Как будто мы сидим на тонком льду, и каждый смех — это шаг, который может треснуть. Я смотрела на неё. Она — на меня. И мы обе знали: завтра Джек вынесет решение. А сегодня — мы играем. — Помните, как Алиша пыталась приручить воробья? — вдруг сказала Адэль, и я чуть не поперхнулась чаем. Фаррин приподнял бровь. — Это звучит как начало трагедии. — Почти, — усмехнулась она. — Мы были лет по девять, и Алиша решила, что если сидеть на балконе с крошками и говорить «я не причиню тебе вреда», то воробей обязательно прилетит и станет её другом. — Он прилетел, — вставила я. — Один раз. И сразу улетел, как только я попыталась назвать его «Сэр Крылышко». Джек рассмеялся. — Подожди, ты правда назвала его Сэр Крылышко? — Я была ребёнком с высокими стандартами, — сказала я, делая вид, что обижаюсь. — Я хотела, чтобы он чувствовал уважение. — Он чувствовал страх, — фыркнула Адэль. — А потом ты написала ему письмо. Птице. Настоящее письмо. С печатью. — Я вложила туда семечку, — добавила я. — На случай, если он умеет читать, но не умеет добывать еду. Фаррин откинулся на спинку стула, смеясь. — Это объясняет многое. Особенно твой подход к ученикам. — Эй, — сказала я, — я больше не называю их Сэр Крылышко. Только в мыслях. Адэль всё ещё улыбалась. И в этой улыбке — впервые за долгое время — не было ни горечи, ни сравнения. И я позволила себе — тоже улыбнуться. Потому что иногда, даже за столом, где всё натянуто, один воробей может вернуть что-то настоящее. — А ещё, — сказала Адэль, с той самой улыбкой, которая всегда предвещала беду, — помните, как Алиша решила, что сможет сама подстричь себе чёлку? Я застыла с вилкой в руке. Фаррин уже начал смеяться, не зная подробностей. — О, это звучит как трагедия в трёх актах. — Это была трагедия в одном зеркале, — буркнула я, но Адэль уже разогналась. — Она заперлась в ванной, взяла ножницы, и сказала: «Я просто подровняю». Через пять минут вышла с чёлкой, которая была… ну… диагональной. Она показала рукой угол, как будто рисовала траекторию падения самолёта. — Я выглядела как персонаж из постмодернистского фильма, — сказала я. — Или как человек, которого подстригла обида. — А потом она пыталась это скрыть, — продолжила Адэль, — надев повязку, как будто у неё рана на лбу. И ходила так три дня, пока мама не сказала: «Алиша, ты не ниндзя. Ты просто не умеешь стричься». Джек хохотнул, прикрывая рот рукой. — Это официально моя любимая история. Я хочу, чтобы она вошла в школьную летопись. — Только если ты добавишь туда фото, — сказала Адэль. — У меня оно где-то есть. — Уничтожь его, — прошептала я. — Или я снова возьму ножницы. Фаррин покачал головой. — И всё это — до того, как вы стали преподавателями. Представьте, сколько ещё компромата скрыто в семейных архивах. Я улыбнулась. Но внутри — чуть дрогнула. Потому что эта история, хоть и смешная, была другой. Она — про меня. Про то, как я пыталась быть самостоятельной. И как это обернулось — криво. Буквально. И всё же… Мы смеялись. Все четверо. И на мгновение — это было по-настоящему. Без теней. Без решений. Просто — мы.