Водная демократия

— А теперь, — сказала я, резко выпрямившись, с тем самым холодным блеском в глазах, который обычно появляется у меня перед экзаменом или эмоциональным побегом, — кто последний добежит до лагуны — тот лох. И прежде чем кто-то успел среагировать, я уже сорвалась с места. Туфли — неудачный выбор. Асфальт — скользкий. Но я бежала. Словно от всего, что накопилось. От разговоров. От воспоминаний. От себя. Позади — шаги. Быстрые. Ровные. Адэль. Я слышала, как она догоняет. Как дышит. Как не отстаёт. — Ты серьёзно? — крикнула она, почти смеясь. — Абсолютно, — бросила я через плечо. — Я не собираюсь быть лохом дважды за день. Мы свернули за угол, мимо старой беседки, мимо клумбы, которую всегда забывают поливать. Лагуна — уже видна. Свет — отражается в воде. И я — почти там. Но она — быстрее. На последнем метре — обгоняет. Смеётся. И вбегает в лагуну первой, раскинув руки, как будто это победа на Олимпиаде. Я останавливаюсь. Запыхавшись. Сердце — колотится. Но не от бега. — Лох, — говорит она, улыбаясь. И впервые за долгое время — не с уколом. А просто. По-сестрински. Я усмехаюсь. — Только в техническом смысле. Я стояла у воды, всё ещё ловя дыхание, когда Адэль, смеясь, повернулась ко мне с победной ухмылкой. — Ну что, лох? Я посмотрела на неё. На её растрёпанные волосы, на щёки, раскрасневшиеся от бега, на глаза, в которых впервые за долгое время не было ни обиды, ни сравнения. Только азарт. Только жизнь. — Технически, да, — сказала я, вытирая лоб. — Но морально — я всё ещё выше. — Ты всегда так говоришь, когда проигрываешь, — фыркнула она. — Я всегда так говорю, потому что это работает, — ответила я, и уголки губ дрогнули. Не от сарказма. От чего-то другого. От того, что мы снова были не просто коллегами. Не просто сестрами. А кем-то, кто может смеяться вместе. Мы сели на край деревянного настила, свесив ноги над водой. Лагуна была спокойной. Как будто знала, что мы устали. Что нам нужно передышать. — Я не знала, что ты умеешь бегать, — сказала Адэль, глядя на отражение. — Я не знала, что ты умеешь побеждать, — ответила я. — Но, видимо, у нас обеих есть скрытые таланты. Она усмехнулась. — А ещё — скрытые раны. Я кивнула. — И скрытые способы их лечить. Например, бегом. Или водой. Или… просто тем, что мы наконец говорим. Молчание. Но не тяжёлое. Просто — тишина, в которой можно дышать. — Знаешь, — сказала она, — я всё ещё злюсь. — Я тоже, — ответила я. — Но сейчас… меньше. Она посмотрела на меня. — Потому что ты проиграла? — Потому что ты обогнала меня, — сказала я. — И не пыталась доказать, что это делает тебя лучше. Мы сидели. Смеялись. Молчали. И в этой лагуне — впервые за долгое время — не было ни теней, ни сцен. Фаррин и Джек подошли к лагуне, неся остатки пирога и ту самую энергию, которая появляется у взрослых, когда они решают вести себя как дети. — Ну что, философы, — сказал Фаррин, усаживаясь рядом, — обсуждаете смысл жизни или просто смотрите, как вода делает вид, что она спокойнее нас? — Мы делаем вид, что умеем отдыхать, — ответила я, всё ещё глядя на отражение. Адэль кивнула. — И что умеем не спорить. Хотя это временно. Джек сел рядом, вытянув ноги. — Я всё ещё не понимаю, как вы обе добежали до лагуны. Я думал, вы — драматурги, а не спринтеры. — Мы многослойные, — сказала я. — Как лук. Или пирог. Или травма. Фаррин фыркнул. — А ты, Джек, вообще умеешь плавать? Или только парить над ситуацией? — Я умею всё, — ответил Джек с пафосом. — Я орлан. Я — стихия. — Стихия, говоришь? — Фаррин прищурился. — Тогда пора проверить, как ты справляешься с водной стихией. И прежде чем Джек успел сообразить, Фаррин резко толкнул его в бок. Джек с коротким «эй!» потерял равновесие и с плеском ушёл под воду. Мы замерли. А потом — взорвались от смеха. Адэль хлопала по колену. — Это было… это было идеально. Я смеялась, пока не заболел живот. — Орлан, говоришь? Теперь ты — мокрый голубь. Джек вынырнул, отфыркиваясь, волосы прилипли к лицу, рубашка — как в рекламе стирального порошка. — Вы все уволены, — сказал он, отплывая к берегу. — И я подаю в суд за нападение на мифическое существо. — Только если ты предъявишь лицензию на орлана, — крикнула я. Фаррин уже лежал на спине, смеясь. — Я просто хотел внести немного динамики. И воды. И унижения. Джек выбрался на берег, мокрый, но всё ещё с достоинством. — Я всё ещё ваш руководитель. И теперь — ваш личный кошмар. Мы сидели у лагуны, смеясь, дразнясь, живя. Фаррин лежал на настиле, вытянув ноги, глядя на воду с видом старца, пережившего три эпохи и два школьных собрания. Джек всё ещё отжимал рубашку, ворча, что орланы не предназначены для водных процедур в октябре. А мы с Адэль — сидели по краям, будто ничего не замышляли. Но замышляли. — Эй, Фаррин, — сказала я, лениво, будто просто болтаю. — А ты вообще умеешь плавать в человеческом обличье? Или только в дельфиньем? — Да, — подхватила Адэль, с той самой невинной интонацией, которая всегда предвещала катастрофу. — Или ты ждёшь, пока у тебя вырастет плавник? Фаррин приподнялся на локтях, прищурился. — Я умею плавать в любом обличье. Я — универсален. Он сделал пафосную паузу. — Я — стихия. — Стихия, говоришь? — сказала я. — Проверим, — добавила Адэль. И в тот же момент — мы обе толкнули его. С двух сторон. Без предупреждения. Слаженно. Как будто репетировали. Фаррин с коротким «Ой!» и лицом, полным предательства, ушёл под воду с идеальной дугой. Брызги — на нас. Смех — вокруг. Джек — захохотал, хлопая по воде. — Добро пожаловать в клуб мокрых мифов! Фаррин вынырнул, волосы прилипли к лицу, глаза — полны драматического ужаса. — Вы обе — изгнаны из моего завещания. — Ты не в дельфиньем обличье, — сказала я. — Значит, всё честно. — И ты плаваешь, — добавила Адэль. — Значит, мы тебя не утопили. Только освежили. Он отплыл к берегу, фыркая. — Я запомню это. И однажды… однажды вы обе окажетесь в луже. В костюмах. На собрании. Я посмотрела на Адэль. Она сидела на краю настила, волосы чуть растрёпаны, щеки всё ещё розовые от смеха, а в глазах — то самое выражение, которое я помнила с детства: смесь вызова и ожидания. И я почувствовала, как внутри щёлкает что-то лёгкое. Как будто мы снова те девчонки, что бегали по пляжу, спорили, кто быстрее, и делили один плед на двоих, даже когда ссорились. Я встала. Подошла к ней. Наклонилась. И с самым серьёзным лицом, которое могла изобразить, сказала: — Ну что, сестра-косатка. Пора и нам освежиться. Она не успела ответить. Я уже обняла её — крепко, по-настоящему, как будто хотела забрать с собой всё, что было между нами: и боль, и смех, и обиды. И прыгнула. Вместе с ней. Вода — холодная. Резкая. Но живая. Мы вынырнули, хохоча, отплёвываясь, с волосами, прилипшими к лицу, и с сердцем, которое билось так, будто мы только что сбежали от всего, что мешало дышать. — Ты сумасшедшая! — крикнула она, смеясь. — Я — освежающая, — ответила я. — И ты теперь тоже. На берегу Джек хлопал, как будто мы только что выиграли Олимпиаду. Фаррин, всё ещё мокрый, качал головой. — Косатки, орланы, бананы… Я в зоопарке, а не в школе.