Как дитё малое

В учительской царила привычная тишина, нарушаемая только шелестом бумаг и редкими звуками кофейной кружки, которую Джек, как всегда, лениво покачивал в руке. Фаррин сидел у окна, сосредоточенно просматривая расписание, а Адэль стояла у доски, внося какие-то правки в график занятий. Я вошла спокойно, без лишнего пафоса, но с тем самым внутренним ощущением, что теперь всё снова под контролем. — Доброе утро, — бросила я, проходя к своему месту. Фаррин кивнул, не отрываясь от бумаг. Джек мельком взглянул на меня, приподнял бровь, но ничего не сказал. А Адэль обернулась, взгляд её был спокойным, как всегда, но в нём мелькнуло что-то — может, ожидание, может, осторожность. Я посмотрела на неё и сказала прямо, без игры: — Знаешь, мне тебя не хватало. Она не смутилась, не улыбнулась, просто ответила с той самой прямотой, которая всегда была её отличительной чертой: — А я не могу сказать того же. Я усмехнулась, чуть склонив голову. — Тогда соври. Как я. На секунду между нами повисла пауза, в которой было больше, чем в любом споре. Адэль прищурилась, изучая меня, и наконец произнесла: — Ты изменилась. Совсем. Я пожала плечами, будто это было неважно. — Просто обновление вышло. Фаррин хмыкнул, Джек тихо рассмеялся в кружку. А я, чуть наклонившись к Адэль, добавила с лёгкой насмешкой: — Ты не видела уведомление? Или у тебя автообновления отключены? Адэль не ответила сразу, но уголки её губ дрогнули — почти улыбка, почти признание. И в этот момент Джек, наблюдая за нами, повернулся к Фаррину и пробормотал с недоумением: — Вот не понимаю я женщин. Вчера Алиша с Адэль чуть ли не искры метали, а сегодня сидят, ржут друг над другом, как будто всю жизнь вместе чай пили. Фаррин, не отрываясь от расписания, ответил спокойно, с той самой философской интонацией, которая делала его реплики особенно меткими: — Не согласен с твоим мнением. Женщину понять легко. Она как открытая книга по квантовой физике на китайском. Джек нахмурился. — Это должно быть шуткой? Фаррин пожал плечами. — Но ведь открытая же. Джек рассмеялся, качая головой. — Вот поэтому я и не читаю. Я не вмешивалась. Просто наблюдала. И в этой странной, почти домашней атмосфере, я поняла: я вернулась не только в школу. Я вернулась в команду. И, возможно, впервые за долгое время — не как командир, а как часть чего-то живого. Я стояла у шкафа, перебирая старые методички, когда Джек, развалившись в кресле с вечной кружкой кофе, бросил в пространство: — Никогда не понимал, зачем ты столько читаешь. Всё равно потом используешь это, чтобы кого-нибудь подколоть. Я не обернулась сразу. Просто позволила себе улыбнуться — тонко, почти незаметно. Потом повернулась к нему и сказала: — Джек, знаешь, зачем надо книги читать? Он хмыкнул, ожидая очередной колкость. — Просвещаться? Я посмотрела на него с той самой невозмутимостью, которую он терпеть не мог — потому что она всегда предвещала что-то меткое. — Чтобы можно было оскорблять людей ещё изощрённее. Фаррин, не отрываясь от своих бумаг, тихо усмехнулся. Джек замер, потом рассмеялся, качая головой. — Вот поэтому я и боюсь тебя. Ты не просто режешь — ты делаешь это литературно. Я пожала плечами. — Я просто уважаю форму. Даже у правды должен быть стиль. Адэль, стоявшая у доски, бросила на меня взгляд — тот самый, в котором всегда смешивались раздражение и восхищение. И я знала: она услышала. Как и все. Я не стремилась быть понятой. Я стремилась быть точной. А для этого — нужно читать. Чтобы каждое слово было как скальпель. Острое. Холодное. И, если нужно, — красивое. Фаррин что-то пробормотал себе под нос, глядя на расписание, которое, как всегда, не совпадало с реальностью. Я услышала, как он тихо выругался и добавил: — Похоже, я ошибся в расчётах. Я не могла упустить такой момент. — Никогда не говори, что ошибся, Фаррин. Лучше скажи: «Символические парадигмы модернизации культурного пространства не соответствуют моему видению проблемы.» Он замер, медленно повернулся ко мне, прищурился. — Вот поэтому я тебя и боюсь. Прежде чем я успела ответить, вмешалась Адэль, не отрываясь от доски, но с той самой ледяной точностью, которая у неё всегда была под рукой: — Никогда не говори «поэтому», Фаррин. Лучше скажи: «Исходя из совокупности этих факторов и учитывая условия, сложившиеся в данной ситуации, при действиях и вещах, озвученных ранее по ходу повествования…» Фаррин уставился на неё, потом на меня. — Вы вдвоём — как два философских трактата, только с зубами. Я усмехнулась. — Мы просто любим, когда слова режут аккуратно. Адэль кивнула. — И с научной ссылкой. Джек, наблюдавший за нами с безопасного расстояния, только покачал головой. — А я думал, вы просто спорите. А вы, оказывается, редактируете реальность. Фаррин вдруг захлопнул папку, откинулся на спинку стула и начал смеяться. Не тихо, не сдержанно — по-настоящему, с хрипом, с тем редким смехом, который у него случался только когда кто-то, чаще всего Джек, попадал в ловушку собственных слов. — Ты слышал себя, Джек? — выдохнул он сквозь смех. — «Я думал, вы просто спорите»… Господи, ты как ребёнок, который смотрит на шахматную доску и говорит: «А чего они просто сидят и двигают фигурки?» Джек прищурился, но не обиделся. — Я просто ценю простоту. — Простоту? — Фаррин захохотал ещё громче. — Ты сидишь с нами, с Алишей, которая может уничтожить человека одним грамматически правильным предложением, и с Адэль, которая строит фразы, как архитектурные конструкции, и говоришь про простоту? Я усмехнулась, наблюдая, как Фаррин буквально трясётся от смеха, а Джек делает вид, что его это не задевает. — Осторожно, Фаррин, — сказала я. — Джек сейчас начнёт цитировать «Искусство войны» и обвинит нас в стратегической агрессии. — Да-да, — подхватил Фаррин, вытирая глаза. — «Если враг смеётся, значит, он уже проиграл». Или как там? Адэль, не отрываясь от доски, добавила: — Или просто понял, что спорить с нами — всё равно что пытаться объяснить кошке философию. Она выслушает. Но сделает по-своему. Джек вздохнул, поставил кружку на стол и развёл руками. — Вот и живите в своём интеллектуальном террариуме. Я пойду, поем булочку. Там всё понятно: булочка — вкусно. Без парадигм. Фаррин снова рассмеялся, уже тише, но с тем самым выражением лица, которое говорило: день удался. А я просто улыбнулась. Потому что в этой комнате, среди сарказма, смеха и булочек, мы снова были собой.