Пятая

Вечер в камере был странно тёплым. Не от температуры — от голосов. После долгого молчания, что висело между нами, что-то сдвинулось. Лара первой нарушила тишину. — Ну, если нас всех когда-нибудь выпустят, предлагаю открыть бар. — Назовём его «Три с половиной преступления». — Или «Угол 17». По номеру камеры. Мэй захихикала, свернувшись на своей койке. — А я буду делать коктейли. — «Отравленный отчим» — с горечью и послевкусием вины. — «Слеза присяжного» — водка с солью и каплей лимона. Нура усмехнулась, поправляя платок. — А я буду на входе. — Только пускать тех, кто умеет молчать. — И не задаёт лишних вопросов. Я не ожидала, что буду смеяться. Но смеялась. Тихо. Сначала из вежливости. Потом — по-настоящему. — А я? — спросила я. — Что мне делать? Лара посмотрела на меня, прищурившись. — Ты будешь вести бухгалтерию. — Ты же убила босса. — Значит, умеешь считать риски. Мэй добавила: — Или писать мемуары. — «Как не стать Ким Глубиной». — Или наоборот — «Как стать и выжить». Нура кивнула: — Ты будешь тем, кто помнит. — А мы — теми, кто напоминает, что даже в клетке можно смеяться. И в ту ночь, в бетонной коробке, с решётками и тенями, мы были не заключёнными. Мы были живыми. Прошёл месяц. Серый, бетонный, однообразный. Но внутри — что-то изменилось. Я больше не была просто заключённой. Я стала частью чего-то — неформального, странного, но настоящего. Лара, Мэй и Нура взяли меня в свою компанию. Не сразу. Сначала — взглядами. Потом — вопросами. Потом — смехом. Мы делили всё: чай, который пахнул пылью, сигареты, спрятанные в книгах, и истории, которые не рассказывали никому. Лара учила меня играть в карты, и каждый раз, когда я проигрывала, говорила: — Ты слишком честная. Над этим надо работать. Мэй рисовала на стенах — углём, ногтями, чем угодно. Однажды нарисовала нас четверых. Подпись: «Банда без выхода, но с характером». Нура рассказывала, как устроен мир за решёткой. Кто с кем, кто против кого, и как не потерять себя, даже если всё вокруг — пытается тебя стереть. А я… я слушала. Я смеялась. Я говорила. И впервые за всю жизнь чувствовала, что меня слышат. Не как Ким. Не как учительницу. Не как убийцу. А как Алишу. Просто Алишу. С болью, с прошлым, но с настоящим, в котором были первые настоящие подруги. Её звали Рэй. Молодая, с короткой стрижкой и взглядом, который умел быть строгим, но не жестоким. Она была охранницей, но не из тех, кто наслаждается властью. Она просто работала. И иногда — слушала. Сначала всё было формально. Рэй открывала решётку, проверяла списки, молчала. Но потом — задерживала взгляд. Иногда — отвечала на шутку. Иногда — оставляла чай, когда знала, что у нас закончился. Лара первая сказала: — Она не как остальные. — У неё в глазах не камера, а человек. Мэй начала рисовать её на стене — в форме, но с крыльями. — Типа ангел надзиратель, — смеялась она. — Или просто человек, который не забыл, как быть добрым. Нура однажды спросила: — Ты чего вообще сюда пришла? — В смысле — работать в этом аду? Рэй пожала плечами. — Моя сестра сидела. — Я приходила к ней, и видела, как с ней обращаются. — Хотела быть той, кто не делает хуже. И с тех пор — она стала нашей. Не по уставу. По сердцу. Она приносила книги. Иногда — шоколад. Иногда — просто тишину, когда мы нуждались в ней. Мы называли её «Пятая». Она не возражала. Иногда даже улыбалась. И в этом месте, где всё построено на страхе, у нас была маленькая, неофициальная, но настоящая команда.