сладкое подозрение

Первый выход «на свидание» был сюрреалистичным спектаклем, где никто не знал своих ролей. Уютная, пропитанная ароматом свежей выпечки кофейня казалась чуждым миром для троих, связанных цепью обстоятельств и холодного металла наручников. Миса, сияя, как неоновая вывеска, смотрела на Лайта, стараясь мысленно отрезать тонкую полоску стали, соединявшую его запястье с бледной, худой рукой Л. Она отломила кусочек клубничного чизкейка, пытаясь накормить им Лайта. «Лайт, попробуй! Вкусно?» Лайт отстранился с едва заметным раздражением. «Не сейчас, Миса». Его улыбка была идеальной маской, но глаза, холодные и расчетливые, выдавали унижение, которое он испытывал каждую секунду. А Л... Л сидел, поджав под себя босые ноги на слишком высоком для него стуле. Он не смотрел на десерт или интерьер. Его огромные, похожие на угольки глаза, пристально изучали Амане Мису. Он наблюдал за тем, как ее глаза сияют, когда она смотрит на Лайта, как ее пальцы нервно теребят край платья, как она вся — воплощение нефильтрованной, шумной жизни. «Миса-сан, — произнес он своим ровным, лишенным интонации голосом, заставив девушку вздрогнуть. — Вы сегодня выбрали платье в готическом стиле, но цвет — розовый, пастельный. Это попытка смягчить свой имидж в моих глазах? Или, возможно, подсознательное желание создать диссонанс с вашим мрачным вкусом в музыке?» Миса надула губки. «Л! Оно просто красивое и модное! Ты всегда все усложняешь!» «Упрощение — путь к ошибке, — парировал он, механически запивая огромный кусок шоколадного торта сладким чаем. — Но ваша непосредственность... интересный феномен». Впервые за долгое время его интерес к человеку выходил за рамки простого анализа на ложь. Ее эмоции были хаотичными, невычисляемыми, аномальными. Как вспышка сверхновой в упорядоченной вселенной его разума. И это не было неприятно. Лайт почувствовал сдвиг. Он видел, как взгляд Л, обычно скользящий по объектам как сканер, задерживался на Миса. Не как на подозреваемую, а как на нечто... занимательное. «Рюдзаки, хватит мучить Мису своими допросами, — вмешался Лайт, его голос прозвучал резко. — Мы здесь, чтобы отдохнуть». «Для вас — отдых, для меня — продолжение наблюдения. Контекст меняется, а данные — нет, — Л повернулся к Мисе. — Миса-сан, а что вы чувствуете, когда Лайт-кун улыбается вам? Опишите, пожалуйста». Обрадованная вниманием, Миса запустилась в восторженный монолог о том, как ее сердце замирает и мир становится ярче. Л слушал, не перебивая. Он не слышал слов о Лайте. Он слышал искренность, доходящую до боли. Он видел, как ее маленькое лицо озарялось настоящим светом. И этот свет по какой-то неведомой причине грел что-то холодное и одинокое внутри него самого. Когда они выходили из кофейни, Л, все так же прикованный к Лайту, неожиданно сказал: «Клубничный чизкейк здесь действительно выше среднего. Вероятность того, что он вам понравится, составляла 78%. На следующий раз можно попробовать их же шоколадный фондан». Миса удивленно посмотрела на него, а затем рассмеялась. «Хорошо, Л! Это будет наше следующее свидание!» Лайт молчал, сжимая кулак в кармане. Слово «наше» прозвучало для него как первый выстрел в войне, о которой он даже не подозревал. --- Прошли дни, превратившиеся в недели. Вынужденные прогулки, совместные ужины и просмотры идиотских, по мнению Лайта, телешоу стали их новой реальностью. И Л продолжал меняться. Он все так же напоминал странную птицу, сидящую в своей позе на стуле, но теперь он иногда комментировал действия героев сериала сухими, логичными, но не лишенными своеобразного юмора замечаниями, от которых Миса хохотала. Однажды поздно вечером Лайт, измотанный круглосуточным напряжением, уснул за столом, заваленным бумагами по делу Кира. Его голова лежала на раскрытых папках. Миса и Л остались в тишине комнаты, связанные спящим, но все еще опасным звеном между ними. Комната освещалась только мерцающим экраном телевизора. Миса тихо подошла к Лайту и накрыла его плечи мягким пледом. «Он так много работает», — прошептала она, и в ее голосе была привычная нежность, смешанная с новой, едва уловимой ноткой усталости. «Он борется с тенью, которую сам же и отбрасывает, — так же тихо ответил Л, не отрывая взгляда от ее профиля. — Это энергозатратный процесс». Миса повернулась к нему. «А ты... ты не устаешь, Л?» Вопрос повис в воздухе. Он был настолько простым и настолько личным, что Л замер. Никто никогда не спрашивал его об этом. Усталость была таким же фундаментальным условием его существования, как необходимость дышать или решать задачи. «Усталость — это константа, Миса-сан, — наконец произнес он, глядя на нее своими огромными глазами. — Как ускорение свободного падения. Ее не избежать, к ней можно только адаптироваться». Миса грустно улыбнулась. «Мне иногда кажется, что я тоже константа. Просто веселая, глупая Миса, которая всем мешает». Л медленно покачал головой. Его пальцы, обычно занятые каким-нибудь сладким, лежали неподвижно на коленях. «Вы — переменная, Миса-сан. Непредсказуемая и... яркая. В моих уравнениях нет коэффициента, способного описать вашу способность... увеличивать энтропию в замкнутой системе». Он сказал это абсолютно серьезно, как ученый, констатирующий удивительное открытие. Миса смотрела на него, и ее щеки порозовели. Никто — даже Лайт, чьим вниманием она так дорожила — не говорил с ней так. Не как с украшением или фанаткой, а как с явлением. Ее сердце, всегда бившееся только для Лайта, сделало странный, сбивающий ритм толчок. В этот момент Лайт пошевелился. Его сон был чутким, и подсознание уловило изменение в тишине. Он приоткрыл глаза, притворяясь спящим, и увидел картину, которая вонзилась в него как нож: Л смотрит на Мису с тем незамутненным, чистым интересом, который никогда не был в его глазах, когда он смотрел на подозреваемых. А Миса смотрит на него в ответ не с испугом или раздражением, а с тем вниманием и теплотой, которых она никогда не проявляла к нему, Лайту, без его прямого указания. В его груди закипело что-то темное, удушающее и совершенно новое. Это была не просто злость на помеху в планах. Это была ревность.