1998 AD

You don't want to talk, so baby, shut up And let me drink the wine from your fur tea cup; Velcro candy, sticky sweet Make my tattoos melt in the heat.       © Alice Cooper Аластор выходит к камину в халате цвета болгарской розы поверх ночной рубашки, — торжественно, словно на сцену под софиты, — встряхивает головой, ожесточённо ерошит когтями рыжий андеркат, ругается на скверном франко-креольском, не забыв помянуть всех, кто рисует оленей на гербах, и по-животному орёт на выдохе. Рози, сменившая платье на кружевную сорочку с завязками и заячьи меха, вскрикивает, чуть не уронив в подол костяной гребень:       — Хашем, предупреждать надо! Рога?       — Рога, — ещё более злобно рычит Аластор, скребя скальп когтями.       — О-о, ну что ж, терпи. По крайней мере, не норовишь размножаться с каждой встречной оленихой, — поддразнивает Рози, приводя в порядок короткие волосы. Завтра подкрутит их щипцами, наденет в тон нежно-розовому платью шляпу с птичьими костями, подвязав её лентой, и станет похожа на роскошную южную розу во время сезона цветения. — Только не поджаривай их спичками, как в шестьдесят четвёртом, хорошо?       — Обязательно каждый раз напоминать? Всего-то разок попытался. Аластор раздражённо фыркает, кутается в халат, трётся лодыжкой об лодыжку и опять сквернословит на родном языке, — грубее, чем следовало бы при его публично-галантном имидже. Чёрт бы побрал рога! — им уже пора костенеть, но они до сих пор чувствительны, словно свежий рубец, и так чешутся, будто под бархатом кожи завелись вши. Слишком, слишком много всего. Принцесса, её паства, её грешники, которых больше, чем прежде, — воры и невольники, молодые и старухи, блюющий от расстройства желудка повар с крысиным лицом, для которого Ниффти старательно чистит грибы. Собрание владык, сплетни, споры в поместье леди Кармиллы на протяжении недели. Голова её оруженосца-грешника, — отрубленная начисто, выставленная напоказ перед собранием, словно череп Крестителя на блюде в руках Саломеи. Словно предупреждение: гляди-ка, следующая будет украшена бургундским атуром.       — Как думаешь, Одетта права, или у её дражайшей матушки паранойя разыгралась?       — Насчёт того, что экзорцистки собираются выслеживать леди бывшую экзорцистку? — живо уточняет Рози, перейдя на тон сплетницы и с особым нажимом произнеся слово «бывшую». — Разумеется, я бы тоже искала беглую генеральшу! Ни одной косточки бы от неё не оставила!       — Я бы ещё поставил на телохранительницу Шарлотты. Думаю, она не меньше чем десятница, — размышляет вслух Аластор, свернув сигарету и подпалив её сквозь каминную решётку: закурить бы, отвлечься. — С адским отродьем спелась.       — До сих пор врёт, что была проституткой, да? Аластор насмешливо оскаливает зубы до дёсен, затягивается сквозь мундштук, со всем изяществом выдохнув через ноздри, и в очередной раз задумывается, сколько одноглазой Веге на самом деле лет, — сотня или полторы? — и обучал ли её обращению с копьём Адам-отец. Обучал, наверное, — ведь девы-валькирии когда-то были смертными. Рози будто невзначай ловит Аластора за жёсткое запястье, сжав и погладив большим пальцем костяшки.       — Ну же, оленёночек, побудь с нами ещё, не уходи. Шарлотта — взрослая девочка, подольше тебя живёт, ей полезно одной командовать. Справится.       — С такой-то паствой? Да у неё сицилиец-наркоман из борделя Валентино в вышибалах, — не без насмешки отвечает Аластор, щёлкнув пальцами и усилив треск радиоволн на манер чарльстона. — Тоже мне, пастырь добрый, Иисус с рогами. Ради беззубого даго рвать контракт бегала. Что за дура! Рози сразу же недобро-насмешливо щурится, положив ногу на колено и сжимая бёдра: Валентино, — слепой, обожжённый, оголённый всеми уцелевшими нервами, — на собрании чуть ли не в открытую воротил в её сторону вставные зубы, но подсесть ближе всё-таки не осмелился. Почуял кровавую Мэри, женское наследие матери-Евы. Аластор, если быть совсем уж честным, не собирается корить себя за то, что в такие дни он взвинчен сильнее, чем перед Марди Гра, и грызёт когти: кровавая Мэри слишком хорошо пахнет.       — Прекрати уже её дразнить, глупый дикси. Веди себя прилично.       — О-ой, это что, женская солидарность?       — Знаешь, что я тебе скажу? Дорогуша в грешниках разбирается, раз они её слушаются, — наставительно замечает Рози, играя гребнем на манер ножа. — Только мягкости бы ей поубавить. И побольше… хм-м… зубов. Слишком уж она хорошенькая, знаешь ли. Надо уметь кусаться, когда ты хорошенькая. Аластор кривит рот, садится на край второго кресла, припадает к мундштуку, качает ногой и смотрит, как Рози чешет волосы гребнем, — буднично, но всё равно бережно. Рози сама шьёт себе платья, обожает прихорашиваться и настаивает, что губернатор всегда должен быть одет с иголочки: порой Аластор соглашается с ней, не без толики сожаления перевязывает галстук и меняет полосатый пиджак на выходной.       — Ну, быть хорошенькой для принцессы невелика проблема. Моих зубов на двоих хватит. Рози нежно улыбается, показав полный набор клыков.       — О-о, ma rose , моя прелестная, да ты ревнуешь? Ты и так самая красивая, лучше всех.       — С чего бы? Шарлотте пригодятся зубы.       — Ловлю на слове, мэм, — галантно парирует Аластор, снова кутаясь в халат, присасывается к прикусу, кашляет и, кое-как зажав его зубами, остервенело чешет корни. — Была б она похитрее и не отказывалась… ай-й. Господи. Кожа, наконец-то лопнув, лезет лохмотьями, и рыжина пропитывается проступившей кровью, стёкшей до лба. Аластор всхлипывает в унизительно-жалкой манере, вдвое согнувшись в пояснице, и суёт когти в волосы, отшвырнув мундштук и плюнув под ноги: зуд царапает череп изнутри, жжёт, расползается от гортани до дёсен. Нет-нет, лучше уж так, чем приступ мигрени. Когда этот приступ случился в первый раз, — в назидание, на память о том, как пуля расколола череп, раздробив мозг в кашу, ослепив и повергнув в пучину боли, — Аластор выслеживал на охоте кабана; тогда Аластор забился в корни деревьев, кричал, разгрызая пальцы до суставов, царапал ногтями голову, сдирая с себя скальп, и думал, что вот-вот подохнет повторно. Рози сочувственно смотрит на него, вертя в руке гребень: на этот раз в её взгляде нет ни крохи насмешки.       — Так сильно чешутся, да?       — Ужасно. Как будто череп изнутри ковыряют вилкой, — капризно жалуется Аластор, обтирает тыльным запястьем лоб, затем — само запястье об халат, и играючи-крепко заключает Рози в объятия, обхватив со спины. — Ах, луна моей жизни, моя хорошая, моя прелестная, ты же понимаешь, чего я хочу, да?       — О-о, дорогой мой супруг, — снова хихикает Рози и задирает голову, сощурив чёрные глаза, — хотя бы намекни. Обожаю, когда ты так делаешь.       — Зачем намекать? Заключим сделку, — шепчет Аластор ей на ухо, щекоча усами, и сопит, уткнувшись носом в жилку на нежной шее. — Оближи мне рога, пока я кровоточу. А потом и я тебя вылижу… так, чтобы всякие козлы чуяли мой запах и поменьше разевали рты. Согласна? Рози громко смеётся, бьёт его по запястью, словно невзначай лёгшему поверх груди, и показывает на шкуру косули, брошенную поверх ковра:       — Сойдёт. Ложись.       — Тц-с, ханжа. Мы даже не живём вместе, а ты брезгуешь лишний раз осквернить со мной постель?       — Нет уж, оленёночек, не сегодня. Не в настроении я осквернять постель, когда во мне подыхает десяток нерождённых детёнышей, — дует Рози губы, поправив себе за ухом волосы, — лучше ты ляг. Мне так удобнее! Аластор щёлкает языком, кусает Рози за шею перед тем, как разжать объятия, и отвешивает перед ней куртуазный поклон, заложив и сцепив за спиной пальцы, — так низко, чтобы почти уткнуться лбом в лоб, щекотнуть ей переносицу выбившейся прядью, посмотреть в неизменно расширенные зрачки:       — М-м, очень интересно. Стена напротив гобелена и трофейная комната, я так полагаю, тоже включены в список «удобного»? Рози любезно возвращает Аластору улыбку, оценивающим жестом гладит его рога, смерив их большим и указательным пальцами, хватает, — не больно, но крепко, — и, пригнув к себе, слизывает кровь со лба, не обделяя вниманием мокрые от проступивших слёз веки.       — Помолчи.       — Ты не отве…       — Ти-ихо, тихо. Прошу, помолчи. Припрячь свой трепливый язык хотя бы на пять минут, договорились? Джаз плывёт, раздираемый треском; Аластор дёргает ухом, инстинктивно обмирает, словно детёныш в зубах самки, и прикусывает рубец внутри щеки, — Рози пахнет помадой и свежими потрохами, рот у неё горячий, и от каждого прикосновения языка мозг, выкипая, словно плавится заживо. Наверное, заболевший оленёнок, которого моет олениха-мать, чувствует себя так же.       — Вот-вот, умница. Видишь, умеешь же слушаться, когда попросят, — хвалит Рози, вылизав его лоб до волос, жёстких, как шерсть, и подхватывает под локти светским жестом приглашения к танцу. — А теперь ложись на колени, живо. Аластор опускается перед ней на мягкую шкуру косули, словно рыцарь — перед леди, не по-рыцарски кладёт жилистые локти на бёдра и, подперев подбородок переплетёнными пальцами, улыбается со всем очарованием, на какое способен вообще.       — Я всецело ваш, мэм.       — Вообще, насколько я знаю, у взрослых самцов-оленей есть инстинкт поскрести свои отростки об деревья, — критическим тоном замечает Рози и принимается тщательно обскабливать правый рог, начиная с самого верха: Рози не слишком-то деликатна, но её созданные для распарывания мяса когти срезают пронизанную капиллярами кожу, словно кожуру с плода. — Совсем ты обленился.       — Да-а. Да… вот здесь. — Аластор почти скулит, до хруста выгнув хребет и лопатки, и сочно кусает мякоть ладони меж большим и указательным пальцем. — Я ужасен, и теперь мне грустно. Можно поплакать у тебя на коленях? М-м…       — Можно, сладкий, — милостиво позволяет Рози, обкусывает с рогов лохмотья, оскоблив кость до самого низа, а затем, без спешки обсосав пальцы, ведёт языком от корня до верхнего отростка, не упустив ни одного капилляра. Аластор выдыхает: слишком уж старательно Рози лижет нежную обнажённую роговицу, да и язык у неё шершавый, — вздрагивает, расслабив плечи, и сжимает когтями кружево рубашки, уткнувшись носом в живот.       — Нгх-х…       — Испортишь кружево — когти вырву, — шепчет Рози с хрипотцой, после чего вновь вылизывает дюйм за дюймом. — Больно?       — Чуть-чуть.       — Чш-ш, чш-ш. Потерпи, мой хороший, ты же мужчина. У тебя такие славные рожки. «Ты мужчина», — настойчиво напоминает себе Аластор: если не сдирать кожу, то рога не окостенеют, а лишний раз показывать грешникам слабости оленьего бытия не слишком-то хочется, — ощущает спинным мозгом от затылка до крестца, насколько здесь тихо: ни музыки, ни ругани со смехом, вообще ничего, кроме сердцебиения и учащённого дыхания, — и начинает уязвимо стонать. В ответ на стон Рози сгребает пальцами отросшую шерсть на холке, дёргает, — с привычной игривостью, чуть по-хозяйски, — а затем, проведя гребнем от ушного хряща до кадыка, бережно расчёсывает его волосы, мокрые от слюны с сукровицей.       — Дай-ка, марафет наведу. Будешь самым красивым джентльменом в квартале. Аластор издаёт смешок, замолкает и дёргает ухом, всеми фибрами нервов погружаясь в тишину напрочь заглохших радиопомех. Шея ноет, поясница затекла, Рози чешет ему волосы гребнем, — и всё это похоже на грязный, до безобразия интимный, давным-давно ставший привычным ритуал. В женских руках хорошо, — век бы лежать, ни о чём не тревожиться: даже удаётся задремать на пять минут и увидеть во сне пьяную компанию на похоронах новоорлеанского мэра, — в том году Аластору исполнилось двадцать лет, и им всем было плевать на закон Волстеда. Усы, подтяжки и грязные ногти у одного из цветных музыкантов знакомые, — отцовские, — а саксофонист смотрит неприязненно, точь-в-точь как дядя Николя Гарди. Тупица! — Аластор ведь объяснял Николя Гарди в день знакомства, что не намерен связываться с ниггерами, будь они хоть десять раз ему родня. Рози буднично-любящим жестом почёсывает за обоими ушами одновременно, чешет хрящ, яремную вену, кадык, — одного этого достаточно, чтобы Аластор ожил, обнял её за талию, сплёл пальцы на спине, прижавшись к животу щекой.       — Ты просто прелесть. Ты об этом знаешь?       — Это потому что я сыта, за ужином наелась, — парирует Рози.       — Уверена, что наелась?       — Ой, сомневаюсь! Сейчас сверну твою прелестную шейку и сделаю украшения из зубов. Знаешь, было бы неплохо начать с языка. Может, хоть так заткнёшься?       — О-о-ой, а кто говорит, что мужчина остаётся мужчиной, пока у него на месте язык и зубы? Рози бесцеремонно суёт оба больших пальца вглубь его рта, меж щекой и десной, прижав нёбо у самого корня, и Аластор, сглотнув, давится проступившей слюной, — лишь бы не закапать халат: слишком уж это щекотно.       — Не хнычь, отрастут у тебя и язык, и зубы.       — Гх!       — Хотя-я… знаешь, я бы откусила что-нибудь другое, — продолжает Рози всё тем же игриво-непринуждённым тоном, ослабив хватку, и одним лишь пальцем пересчитывает коренные, задерживаясь на кривом малом клыке. — Может, покопаться в твоих потрохах, м-м? Пощекотать тебе рёбрышки? Хочешь, откушу твой… Аластор, чуть-чуть выждав, — нет уж, на добычу нельзя нападать впопыхах! — крепко смыкает челюсть, ощущая, как хрустят на коренных зубах фаланги.       — Мамзер! Эхо пощёчины звенит в ушах: Аластор тут же сплёвывает, отстраняется и, разняв руки, демонстративно поднимает их вверх.       — О-о, m'eskize , прошу прощения. Основной инстинкт.       — Врёшь. Был бы это основной инстинкт — ты бы оторвал, — щурится Рози, встряхнув ладонью, и разминает вправленный сустав большого пальца.       — Короче, не советую откусывать мой язык и вырывать зубы. Чрезвычайно ценная вещь, если хочешь, чтоб я заставил тебя забыть, где ты, кто ты и с кем ты. Аластор встаёт, хрустнув поясницей, и разминает её со спины, запрокинув голову, — рога отросли, и хребет снова ноет из-за лишней тяжести: Рози с азартным любопытством наблюдает за ним, положив ногу на ногу и кутаясь в меха.       — Хм-м. Забыть, говоришь?       — Во всяком случае, — Аластор ухмыляется в своей самой обходительной и одновременно зубастой манере, взяв зажигалку и вторую за вечер сигарету, — если не планируешь найти на съедение ещё какого-нибудь мерзавца. Впрочем, знаешь, — огонёк тлеет, зажёгшись ещё одним зрачком, — сомневаюсь, что ты найдёшь второго такого же великолепного мерзавца, как я.       — О-о, попрошу, Валентино мерзавец побольше тебя.       — Не ври, ты терпеть его не можешь.       — Может, мне не только мерзавцы нравятся? — Рози прижимает палец к подбородку и выразительно изображает, что погружена в раздумья. — Что думаешь про Беньямина? Он вполне ничего.       — Да-да. А ещё невоспитанный, и неуклюжий, и не умеет разделывать кабана en solo . И не рыжий. И руки у него грязные, как у угольщика, и вообще!… — Аластор, зажав окурок в пальцах, демонстративно дует в глазницы черепу на каминной полке: без ревности, не всерьёз, лишь чтобы взбесить, — Бенни ровесник твоего внучатого племянника, помнишь? Рози бессовестно-громко смеётся, отмахнувшись от его мелочности: она утверждает, — Аластор склонен верить, что это преуменьшение, — что одиннадцать раз становилась тёткой, не уточняя степень родства, и всем в квартале каннибалов известно, что речь идёт не о её сёстрах. Рози больше годится в тётки, чем в матери, как и Аластор — в отцы: когда-то у него было с десяток двоюродных сестёр и братьев, ему хватит.       — А тебя вот вообще не смущает, что ты мне во внуки годишься?       — Нет, это другое! Просто я умный и дальновидный, — снова выдыхает дым Аластор, опершись локтем об полку с черепом, — я нашёл себе богатую старую женщину.       — Дальновидный, говоришь? Что-то не вижу.       — С каких это, интересно, пор моя дальновидность не общепризнанный факт?       — С таких, что мы же договаривались, — впрочем, по голосу отчётливо слышно, что Рози улыбается, — назовёшь меня старой ещё хоть раз — глаз выколю и съесть без соли заставлю.       — Какой из?       — Правый, он всё равно плохо видит. Аластор ещё раз с оттяжкой прикладывается к сигарете, сунув руку по локоть в карман халата, и смотрит чуть искоса, сощурив злосчастный правый глаз, — сегодня он без монокля, и вблизи всё подёрнуто мутью: Рози, разлёгшись в заячьих мехах и заложив руку за голову, с довольным видом смотрит на него сверху вниз, пожирая взглядом, — лишь господу Богу известно, как это у неё получается.       — Monsieur chevreuil , леди тоже желает закурить.       — Мэм, дорогая моя, позвольте напомнить: вы ни о чём не забыли? — галантно уточняет Аластор, обойдя её с левого плеча и подав мундштук с сигаретой и зажигалкой.       — Благодарствую, дорогой. Рози зажимает мундштук во рту, небрежно подпаливает сигарету от зажигалки, и огонёк ещё явнее подчёркивает её брови-полумесяцы. О, была бы она сейчас в жемчужных серьгах и тонких перчатках, в своей кошмарной шляпе с перьями… нет, не то чтобы Аластор не хотел её раздевать, — вовсе нет! — но всё-таки…       — Мечтаешь, чтоб я оделась?       — Ты же меня знаешь, — не отрицает Аластор, затянувшись в последний раз через почти затухший фильтр, и сминает окурок в пальцах. — Когда ты раздета, ты слишком… не знаю, нежная, как цветок с розового куста. Такую и кусать-то страшно. Рози хмыкает, по-женски элегантно выдыхает в потолок, запрокинув голову, и стряхивает пепел с сигареты в мундштуке.       — Я губернатор квартала каннибалов, детка. Как я могу быть нежным розовым цветочком?       — А тебе бы не помешало для разнообразия, — ещё громче хмыкает Аластор, мимоходом огладив и размяв ей плечи, садится подле ног, привычно-бесцеремонно задирает выше бёдер подол и, дразняще проведя большим пальцем по шву нижних панталон, сдёргивает их до лодыжек. Лодыжки на ощупь совсем озябшие, — Рози, переступая через панталоны, трёт ступнёй об ступню. Аластор, оценивающе присвистнув, берётся за левую и, уложив себе на бедро, растирает ладонью от свода до мизинца: господи, какая же у Рози нежная кожа, особенно в сравнении с его жёсткими жилистыми руками, — все вены можно пересчитать! — и ноги, созданные для танцев и верховой езды. Говорят, в подземельях у всех мёрзнут ноги.       — Ну, разуме-ется, именно ради этого ты снимал с меня бельё. Ты же у нас джентльмен, как же я могла об этом забыть, — констатирует Рози, дружески подтолкнув его в бок ступнёй. — Всю ночь будешь вокруг меня плясать?       — Но ты же любишь танцы, — не остаётся в долгу Аластор, ущипнув ниже мениска: Рози, сощурившись, веско упирает ступню в низ его худого, натянутого струной живота.       — Люблю. Но-о-о… я очень, очень занятая женщина, Аластор.       — Ах, точно, ты хочешь напрочь простудить свои прелестные ножки, — по возможности самым противным тоном замечает Аластор. — Хочешь, попрошу Чарли, чтоб она связала тебе чулки из козьей шерсти? Рози фыркает ему в лицо, показав дёсны, набрасывает заячьи меха на плечи и, приосанившись, — так, чтобы предстать в наиболее выгодном свете, — красуется с самоуверенностью светской львицы: всё это — флирт, фарс, игра, часть их интимного грязного ритуала, и им обоим это известно.       — Хочу, чтоб ты обожал меня, тешил и радовал. Приведите меня в вид, достойный леди, месье Аластор.       — Одно ваше слово, мэм, — лукаво соглашается Аластор, галантным жестом приложив ладонь к рубашке под халатом, после чего подхватывает Рози ниже поясницы, под оголёнными бёдрами, — по-мужски крепко, — и жарко кусает, подтащив к себе и взвалив на плечи. Рози ахает, поперхнувшись на вдохе, но сразу же смеётся и, без колебаний сбросив вслед за его обличьем джентльмена свою шелуху леди, с готовностью раздвигает ноги, позволяя разглядеть себя, — обнажённую, не тронутую бритвой, мокрую от крови. Аластор утробно урчит, всеми фибрами ощутив спазм ниже диафрагмы, и впивается ещё жарче, вцепившись в бёдра когтями, — вполсилы, чтобы не вспахать их царапинами. Нет, разумеется, Аластору не привыкать видеть её раздетой: Рози, модница, предпочитающая винтажные застёгнутые платья до самого горла, не очень-то стеснительна с ним наедине, — но слишком уж она сейчас чувствительна, уязвима и одновременно бесцеремонна.       — Выше, сладкий, — упрашивает Рози, сминая кружево на груди, и не без намёка зарывается пальцами левой руки в его рыжий андеркат. — Ты же не брезгливый, не мурыжься!       — Насколько выше? — живо уточняет Аластор с чувством азарта, припав ртом к следу от укуса.       — Сам ведь обещал вылизать мне ножки за то, что я ободрала твои рога. Помнишь? Я, чёрт возьми, вся в крови из-за порванных внутренностей.       — Нет уж, моя прелесть, не торопи события. Рози бурчит под нос и нетерпеливо ёрзает, шевельнув бедром.       — У нас что, первое свидание или ужин?       — Пф-ф-х! Ничего ты не понимаешь в романтике.       — Ты мой супруг, а я женщина деловая. Тебе напомнить, как со мной обращаться? — Рози наставительно поднимает палец. — Как с королевой. Королева приказывает, чтобы ты выполнил условия сделки.       — А ты сначала произнеси это ещё раз. Рози снова упирается ступнёй в его пах, — ещё бесцеремоннее, чем прежде.       — Обращайся со мной как с…       — Нет-нет-нет, нет! То, что сказала раньше.       — Ты такой милый, когда что-нибудь клянчишь, — хмыкает Рози, сжав и встряхнув его за загривок, как детёныша. Аластор всхлипывает, мотнув отягчённой рогами головой, но тут же оголяет в насмешке чёрные дёсны:       — Ауч-ч-ч.       — И прекращай строить из себя главного. Тебе же нравится, дорогой мой супруг, когда я сверху, — выразительно, будто пробуя слово «супруг» на вкус, напоминает Рози.       — И ещё назови моё им-м… аугх!       — Аластор, дорогой, — ещё очаровательнее обнажает Рози зубы, неуловимо-цепким жестом схватив его под подбородком и обведя большим пальцем усы, — может, я недостаточно одета, и мне достать платье с перчатками, м-м? Отвечай, ну же, живо. Застегнёшь на мне мой прелестный полосатый корсаж? Аластор сгребает пальцы Рози своими в пригоршню, щекотно целует её костяшки, словно на приёме у графа, — словно они прямо-таки обязаны соблюсти все приличия света, в которых уже нет смысла, — и лишь затем, без какого-либо сопротивления раздвинув ей ноги ещё шире, лижет, чувствуя на дёснах привкус железа, кусает и снова лижет, ещё выше, чем прежде, — там, где солоно, горячо и мокро. Рози, выгнувшись в пояснице и выкрикнув его имя, суёт себе в рот пальцы, липкие от менструальной крови. О, случись это в иное время, — Аластор непременно впился бы в неё в супружески-плотском экстазе, до сухожилий вонзив клыки в сочное живое мясо.       — Хашем, ты как варёный! Впервые видишь меня голой, что ли?       — Голой, но не настолько. Я с твоей кровавой Мэри в третий раз на свидании, — морщит нос Аластор и, звучно шлёпнув Рози по бедру, продолжает зализывать, словно свежую рану. — Могла бы и похвалить за то, что я быстро учусь.       — Нгх-х. Ты такой нежный сегодня.       — А что, хочешь вот так? Уже соскучилась по зубам? — своенравно хмыкает Аластор сквозь сомкнутые клыки и впивается близ интимного; Рози, моментально взвинтив голос со стона в визг, зарывается пальцами в андеркат, царапает и дёргает так крепко, что у Аластора сводит челюсть до хруста.       — Мерзавец!       — Гха, скальп-то не сдирай! Что я опять сделал не так?       — Не припомню, знаешь ли, чтобы я приказывала «о, да, порви меня и обглодай до косточек», — с толикой упрёка замечает Рози, выводя узор-веве на его шее, — придержи-ка зубы!       — О-о, извини.       — Ладно тебе, не переживай, залижешь. В любом случае у тебя ещё мало практики, сладкий.       — Ах, практики! — Аластор, уязвлённый до глубины души, поводит плечами. — Чёрт возьми, подруга, ты последняя, кому следовало бы сомневаться в моих талантах. Кто ещё ублажит тебя ртом так, как это делаю я? Рози лишь хихикает, дразняще водит пальцем меж его лопаток и, сжав жёсткий загривок, гладит выпирающий на хребте позвонок, — почти по-матерински, с той же ощутимо-любящей нежностью, с какой полчаса назад чесала ему гребнем волосы.       — Что, разве в этой вашей Луизиане мужья не делают так со своими леди?       — Пф-ф, — пренебрежительно бросает Аластор, всё ещё чуть-чуть обиженный, и нежится в её руках: его ли вообще дело — интересоваться, что мужья в Луизиане делают со своими леди?       — Ничего, mon carnivore , ещё лет триста будешь меня терпеть, если я тебя с косточками не сожру. Всему научишься. — Рози трётся лодыжкой об его поясницу, подставляется под язык и зубы, щекочет рога, чешет за возбуждённо дрогнувшим хрящом оленьего уха: чёрт бы их побрал, эти инстинкты. — М-м… слушай, может, останешься в квартале на целый лунный месяц?… о, чёрт с тобой, можешь и на декаду. Да, так будет лучше всего… м-м-м… поцелуй меня там, хорошо? Аластор, совершенно пьяный от запаха тёплой крови, мокрого заячьего меха, табака, женщины и джаза, ещё с минуту то зализывает, то зацеловывает её без спешки, улёгшись на бёдрах, — солёная, почти что сладкая, без горечи, — и, с сожалением оторвавшись, неизящно вытирает тыльным запястьем рот.       — Хм-м. Мне кажется, или у тебя вкус поменялся?       — Хм-м, да. Да уж. Определённо, — соглашается Рози, отдышавшись и ощупав себя между ног, и обсасывает пальцы с видом сомелье, заложив их за щеку до середины; Аластор непроизвольно облизывает губы, глядя на столь явное непотребство. — Знаешь, в последнее время меня страсть как тянет на жареные cervelle de veau и оленину по-французски.       — Корсет-то, поди, уже жмёт?       — Шутки шутить вздумал, мерзавец? Съем. Рози собственнически-довольным жестом сжимает Аластора за ворот халата: ну-ка, нагнись, дай и мне привести тебя в вид, достойный джентльмена, — и старательно вылизывает его от подбородка до носа, словно невзначай проходясь языком по усам, дёснам и верхним, чуть-чуть криво поставленным клыкам.       — Фу, у тебя изо рта хуже воняет, чем у Леди.       — Из-за зубов, родная, — смеётся Аластор в ответ, не по-рыцарски хлопнув её по заднице и с оттяжкой чмокнув в жилку яремной вены на шее, — точь-в-точь в место укуса. Завтра он снова повяжет самый лучший галстук перед выходом на публику, а Рози наденет перчатки и шляпу с птичьими костями, и Аластор, как и тысячу раз прежде, сыграет роль респектабельного принца-консорта в монокле. — Извини. Не буду больше курить, правда-правда.