Упрямство и ботаника

Элоиза, гостя у дальних родственников — тех самых, у кого даже чай навевает тоску, — видит спасение в местной библиотеке. Не потому что ищет утешения в книгах (хотя, конечно, и это тоже), а из-за упорных слухов о запретном дневнике одной леди. Та, в конце XVIII века, сбежала из-под венца, притворившись горничной, чтобы сесть на корабль и уплыть в Южную Америку. Элоиза считает эту историю не позорным скандалом, а величайшим приключением, достойным отдельной главы в истории человечества, и жаждет увидеть манускрипт собственными глазами. Она входит в библиотеку и сразу замечает его: мужчину у окна с толстым томом в руках. Он не смотрит на неё. Он смотрит на цветок. Точнее — на рисунок цветка. Судя по тому, с каким выражением он его разглядывает, цветок на рисунке способен не только цвести, но и задумываться о бренности бытия. Элоиза почти уверена, что это хищное растение. Она читала об этом. Оно ловит насекомых и переваривает их. Как некоторые светские дамы — только вместо насекомых там бедные наследники. Она подходит к нужному стеллажу, шуршит платьем, на цыпочках тянется к верхней полке, и в этот момент слышит, как за дверью щёлкает засов. Медленно она опускает пятки на пол и оборачивается. Элоиза Бриджертон — да, та самая Элоиза, чьё имя обычно сопровождается вздохом учителей, — стоит посреди пыльной сельской библиотеки и чувствует, как её сердце делает нечто вроде кувырка от внезапного, почти научного восторга. И вот оно — пришедшее осознание — уже срывается с её губ: — Ну, похоже, мы заперты. Она смеётся. Лёгким, нервным смехом. — Не то чтобы я против! — продолжает она, делая шаг вперёд и жестикулируя. — Лучше быть запертыми здесь, чем в церкви. Или в гостиной миссис Харгривз, где даже мухи летают тише, чем положено по этикету. Она делает паузу, чтобы вдохнуть. — Со мной такого ещё не случалось. Меня обычно замечают сразу. Либо потому что я что-то сказала — и, честно, я почти всегда что-то говорю, — либо потому что кто-то шепнул: «О, это же Бриджертон». И тогда все начинают смотреть, как будто я — не девушка, а… ну, скажем, редкий вид птицы, которую привезли из колоний. Но здесь? Здесь я могла бы быть тенью. Или пылинкой. А потом — бац! — дверь захлопнулась, и вот я снова человек. С голосом. И, похоже, не одна. Она улыбается, но в улыбке — лёгкое недоумение. — Хотя, может, именно поэтому меня и не заметили? Потому что я молчала? Впервые в жизни! Я даже не осмелилась чихнуть! Она поворачивается к мужчине и впервые по-настоящему разглядывает его. Он — высокий, одет так строго, будто только что сошёл со страниц морализаторского трактата о достойном поведении джентльмена. Его пальцы всё ещё лежат на раскрытой книге, но теперь они слегка сжаты, будто он пытается удержать себя от того, чтобы не закричать: «Кто вы такая и почему вы говорите так много?» Но он не кричит. Он просто смотрит. Его взгляд — спокойный. Он не смотрит на неё, а изучает. Элоиза чувствует это кожей. Она привыкла к взглядам: восхищённым, раздражённым, снисходительным. Но этот — другой. Он не оценивает её платье, не ждёт, что она скажет что-нибудь глупое или умное. Он просто… смотрит. Как будто она — редкий экземпляр в гербарии. И Элоиза, чьё воображение работает быстрее, чем её язык (а это уже говорит о многом), тут же решает: он — ботаник. Не просто любитель цветов, нет. Настоящий, тот, кто может назвать латинское имя первого попавшегося придорожного папоротника, и рассказать, как он размножается, пока она ещё пытается вспомнить, как его называют по-английски. Он медленно закрывает книгу. — Похоже, что так, — говорит он. Голос у него тихий. Элоиза мгновенно чувствует: он — из тех, кто не любит, когда его мир нарушается. Его тишина — структура. И она, Элоиза, только что ворвалась в неё. Но она не извиняется. Вместо этого она улыбается. — Тишина библиотек… обманчива, — произносит он неожиданно, и его губы чуть дёргаются. — Она не для отсутствия звука. Она для того, чтобы слышать мысль. Даже если она не озвучена. Элоиза чуть не отвечает: «О, так вы слышали мои?» Но сдерживается. Вместо этого она делает ещё один шаг вперёд и смотрит на него с искренним любопытством. Он выходит из тени, и свет падает на его лицо — строгое, скульптурное, но с глазами, которые, кажется, видят больше, чем другие. — Вам не стоит беспокоиться, — говорит он, глядя на дверь. — Ваше… отсутствие… будет замечено раньше, чем моё. Элоиза моргает. В его словах — просто факт. Но она чувствует за этим фактом что-то большее: привычку быть незамеченным. Она смотрит на него скептически. Как он может быть незаметным, если он такой… такой… — Нет, ваше отсутствие точно заметят, — говорит она, махнув рукой в его сторону. — Вы такой… такой… запоминающийся. Слово вылетает из неё почти как спасение. Потому что в голову лезут другие: красивый — слишком откровенно, огромный — звучит как описательная ошибка в ботаническом каталоге, пугающий — ну, это правда, но не то, что леди говорит незнакомцу, даже если он смотрит на неё так. — Я Элоиза Бриджертон, — добавляет она, будто это объясняет всё. А потом, чуть тише: — И моё отсутствие могут и не заметить. Я же говорю: меня замечают только когда я говорю. А вспоминают… Она внезапно замолкает. Впервые за день — или за неделю, или за всю свою жизнь — её поток мыслей натыкается на стену. Она не знает. Когда её вспоминают? Кто? И за что? — Вообще-то я не знаю, когда, как и почему меня вспоминают, — признаётся она вслух. — Мне об этом не говорят. Возможно, я должна спрашивать… Но что, если ответ будет: «О, Элоизу? Нет, не видели. Не слышали. Не помним»? Он замирает. Элоиза замечает это. Она замечает всё: как его плечи слегка напрягаются под тканью сюртука, как левая бровь чуть приподнимается — настолько незаметно, что, будь она не Элоизой Бриджертон, пропустила бы. Но она — Элоиза. И она знает: это не безразличие. Это реакция. — Запоминающийся, — повторяет он, и в его голосе — что-то похожее на выдох, на сухую иронию, будто он давно привык к тому, что люди подбирают для него слова, словно он — не человек, а экспонат в музее чудаков. — Обычно для этого определения находят менее любезные синонимы. «Угрюмый». «Нелюдимый». Она чуть не отвечает: «Ну, вы и то, и другое, и ещё кое-что». Но сдерживается. Вместо этого она наблюдает, как он идёт вдоль стеллажа, проводя пальцами по корешкам. Его движения точные, экономные — как у часовщика или хирурга. Или… ботаника. Да, точно. Он из тех, кто предпочитает компанию цветов, потому что цветы не болтают. — Филипп Крейн, — говорит он, наконец представляясь. — И вам не стоит задавать таких вопросов, мисс Бриджертон. Ответы, которые вы получите, будут… неточными, — оборачивается. — Люди видят то, что хотят видеть. Слышат то, что ожидают услышать. Теперь он смотрит на неё. И в его глазах — что-то, что заставляет её на мгновение замолчать (что, честно, почти чудо). — Они запомнят скандал, связанный с вашим именем. Или ваш наряд на балу. Но не тот момент, когда вы замолкаете и просто… смотрите. Как сейчас. Она не знает, что сказать. Это не комплимент — это наблюдение. Холодное, чёткое, как надпись на этикетке в гербарии: «Образец: Элоиза Бриджертон. Состояние: аномальное молчание. Условия: временная изоляция». От этого осознания становится не по себе, и Элоиза спешит заполнить тишину. — Это был самый вежливый способ, которым меня когда-либо просили заткнуться, — говорит она, и смеётся громко, чуть истерично, потому что иначе начнёт думать слишком серьёзно. Взгляд её, скользнув по комнате, останавливается на двери, на засове, на высоких окнах, за которыми мир продолжает жить, не зная, что двое людей заперты в самом интересном месте на милю вокруг. — Ну, я хотела вас назвать красивым и пугающим, — выпаливает она, потому что раз уж они всё равно обречены на скандал, пусть он будет честным. — Но посчитала, что это слишком откровенно для леди. А теперь мы знакомы. Почти. Хотя нас и не представили как положено… Она замолкает, потом добавляет с лёгкой паникой: — И надеюсь, вы женаты? Он моргает. — Потому что если нас застанут одних в библиотеке, то заставят пожениться. А я… — она делает паузу, — я не хочу. Вообще-то. Хотя знаю, что должна. Все в моей семье заключают браки и уходят. Она почти говорит «от меня». — Думаю, и я должна уйти. Куда-то. К кому-то. Просто… уйти. Ответа нет. Тишина с его стороны длится мучительно долго. Он отворачивается, поправляет атлас. Хотя книга лежит идеально ровно. — Нет, — говорит он наконец. — Я не женат. И у меня нет ни малейшего намерения вступать в брак под дулом пистолета общественных условностей. Если нас и застанут, я возьму всю вину на себя. Скажу, что вы были здесь против своей воли. Что я… запер дверь. И тут она понимает: он серьёзно. Он думает, что можно просто… взять и спасти её репутацию, пожертвовав своей. Как в дешёвом мелодраматическом романе, где герой бросается под карету ради спасения дамы. — Вы сошли с ума! — восклицает она, и смех вырывается сам собой. — Если вы скажете, что заперли меня, вас сделают монстром, а меня — жертвой! И у нас всё равно будут разрушенные репутации. Только меня ещё будут жалеть, а потом Энтони, мой брат и глава семьи, найдёт какого-нибудь отчаянного дурака и выдаст меня за него замуж. Она делает паузу, переводит дыхание. — Вы… вы не очень понимаете, как это работает, да? Она даже не ждёт ответа. Потому что ответа нет. Мир не устроен по правилам ботанического атласа: здесь нет логики, только сплетни, взгляды и танцы, в которых каждый шаг — ложь. — Просто, когда дверь откроется, я спрячусь. Я меньше вас и незаметнее. Вы выйдете первым, сделаете вид, что ничего не случилось. А потом выйду я — быстро, тихо, будто только что зашла и тут же вышла. Вот и всё. Никаких скандалов. Никаких монстров. Никаких жертв. Он слушает. Молчит. Его взгляд останавливается на ней. Элоиза чувствует, как под ним её уверенность начинает таять, будто она действительно сказала глупость. Но она знает: это не глупость. Это выживание. — Вы предлагаете мне солгать, — говорит он наконец. — Я не предлагаю вам лгать! — возмущается она, и в голосе её звенит обида, смешанная с усталостью от необходимости всё объяснять заново. — Я предлагаю вам не говорить. Вас заперли — перед вами извинятся, вы уйдёте, а потом уйду я. Это не ложь. Это… умалчивание! — Голос её звучит чуть громче, чем нужно, будто она пытается убедить не только его, но и саму себя. — Это то, чем занимается всё общество с утра до ночи! Он делает шаг вперёд. Его тень ложится на неё, и Элоиза ощущает на коже тёплое щекотание: не угроза, а что-то тревожно-знакомое, будто её тело знает больше, чем разум. — Нет, — говорит он. В его голосе — твёрдость, почти упрямство. — Я не позволю вам прятаться. И не позволю им сделать из вас жертву, а из меня — монстра. Если дверь откроется, мы выйдем вместе. Как два человека, которых случайно заперли в библиотеке. Без лжи. Без интриг. — Что значит — «не позволите»? — От возмущения у неё замирает всё внутри. — Я спрячусь! И если вы вытащите меня из-за стеллажей… — Она поднимает подбородок, пытаясь компенсировать ростом то, чего ей не хватает в положении. — …я буду кричать. Так громко, что вас точно сочтут монстром. И в тот момент мне будет всё равно, потому что вы лишите меня выбора. Она топает ногой не из каприза, а от отчаяния. Потому что он либо не понимает, насколько всё хрупко, либо сознательно отказывается это видеть. А потом она замечает: он смотрит на неё не с такой напряжённой, почти неприличной пристальностью, что ей хочется отвести взгляд. Но она не отводит. — Вы лишаете меня выбора, — говорит он. Элоиза моргает. Она не ожидала, что он парирует. Что он превратит её план в обвинение. — Вы предлагаете мне молча уйти и позволить вам прятаться, как преступнице. Стать соучастником этого… фарса. Он делает шаг ближе. Расстояние между ними сжимается. — Вы требуете, чтобы я позволил им думать, что вы — призрак, которого можно не замечать, а я — дурак, который не заметил, что его заперли с леди. Она сжимает губы. В его словах — не упрёк, а что-то хуже: будто он считает её предложение не практичным, а… унизительным. Как будто выживать по правилам — значит соглашаться быть никем. А она не просит о милости. Она просит о пространстве, где можно остаться собой, даже если мир этого не допускает. — Я не монстр, Элоиза. И вы — не жертва. Мы — две разумные личности, попавшие в нелепое положение. И я отказываюсь играть по правилам, которые превращают это в трагедию или в фарс. Если вы решите кричать… — Его губы дёргаются в чём-то тёмном, почти вызывающем. — Что ж. По крайней мере, это будет наш совместный скандал. А не этот тихий обман, сшитый из полуправд и умолчаний. Элоиза смотрит на него. Его слова цепляются за что-то внутри. И от этого становится тревожнее. — Вы меня действительно раздражаете, — говорит она честно и делает шаг вперёд: ближе, чем положено, ближе, чем безопасно. Она чувствует, как воздух между ними сгущается. — Я не требую от вас, чтобы кто-то что-то о нас думал! Я прошу, чтобы это стало нашим… секретом. Секретом между разумными людьми, которым приходится выкручиваться нелепым образом, чтобы избежать скандала! Она прищуривается и тычет пальцем ему в грудь — жест, который позволяла себе только с братьями, и даже с ними рисковала получить шутливый подзатыльник. Но сейчас это не шалость и не привычка. Это попытка вернуть контроль хоть жестом, хоть тоном. — Или вы хотите на мне жениться? — спрашивает она, нарочито насмешливо, почти злорадно, проверяя: не скрывается ли за его упрямством то, что она не готова назвать даже про себя. — Вы очарованы мной? Влюблены? Она ждёт, что он отшатнётся. Ответит сарказмом. Откажет с ледяной вежливостью. Но он не двигается. И когда он отвечает, голос у него тихий: — Очарован? Да. Она замирает. — Я очарован так же, как очарован внезапной мутацией растения, нарушающей все известные законы. Это не комплимент, мисс Бриджертон. Это констатация факта. Вы — аномалия. Она смотрит на него. Аномалия? Это не то, что говорят о леди. Это то, что пишут в научных журналах про редкие грибы или ядовитые лианы. — И этот «секрет», как вы его называете… он уже существует, — продолжает он, очерчивая пространство вокруг них. — Мы заперты в нём. В этих четырёх стенах. Вы предлагаете сохранить его, спрятав. Я предлагаю вынести его на свет, как выносят редкий образец для изучения. Без лжи. Без притворства. Пусть думают что хотят. Но я не позволю этому секрету стать ещё одной клеткой для вас. И для себя. Элоиза смотрит на него. Морщит нос. Вздыхает, но раздражение уже не покрывает всего. Под ним что-то дрожит, неуловимое. — Этот секрет станет клеткой, как только перестанет быть секретом! — говорит она, и в голосе звучит страх, который она сама почти не признаёт. — Он превратится в брак, в репутацию, в эту вечную фразу: «А помните, как их заперли в библиотеке?» А так… мы просто не скажем ничего. И тогда он останется просто моментом — нелепым, но нашим. И я не позволю ему превратиться в клетку для моей души. Она замолкает. Переводит дыхание и вдруг замирает. Он сказал «очарован». Не «раздражён». Не «удивлён». Не «сбит с толку». «Очарован». Она поднимает глаза на него. — Вы… очарованы? — переспрашивает она медленно, с осторожным недоверием. — Аномалией? Вроде редкого вида бабочки, которую вы просто хотите рассмотреть поближе? Она качает головой, пытаясь стряхнуть эту мысль. — А я раздражена! — вырывается у неё. — Вашим аномальным упрямством! Вот что я думаю: вы сумасшедший и хотите жениться на мне! Просто так! Иных причин для такого неразумного поведения я не вижу! Она не шутит. Почти. Потому что впервые за долгое время ей приходит в голову: а что, если он прав? Что, если прятаться — значит признать, что правила правы? Но она тут же загоняет эту мысль обратно. Потому что правила — это не абстракция. Это Энтони. Это светские гостиные, где каждое движение взвешено, каждый взгляд — приговор. Это жизнь, в которой даже тень скандала может стереть леди с карты будущего. А он смеется. Это смех — хриплый, неожиданный, почти дикий. И вдруг Элоиза замечает морщинки у его глаз — такие, что не появляются от вежливых улыбок. Откуда они? Кто их видел до неё? — Жениться на вас? — повторяет он. — Из-за одного часа в библиотеке? Вы правы. Это было бы безумием. Он делает шаг вперёд. Она — назад. Её спина упирается в стеллаж. Корешок толстого тома впивается в лопатку. — Вы предлагаете мне солгать. Я отказываюсь. Спрятать вас. Отказываюсь. Требуете разумности в мире, где разум — роскошь, которую никто не может себе позволить. Он наклоняется чуть ближе. Его тень накрывает её целиком. — Так позвольте мне быть неразумным по-своему. Я не хочу жениться на вас, Элоиза Бриджертон, — говорит он. — Я хочу… Он запинается. Впервые. — Я хочу услышать, что вы скажете дальше. Увидеть, какой хаос вы посеете, выйдя отсюда не тайком, а с высоко поднятой головой. Это мой «секрет». Моя аномалия. И я не собираюсь запирать её в темноте. Она поднимает подбородок. Не знает, как это выглядит: угрожающе или наивно, дерзко или жалко. Но выбора нет: отступать некуда. — Вы хотите хаоса? — шипит она. — Когда эта дверь откроется, я стану вашим кошмаром. Вы женитесь на мне! Из-за своего упрямства! И я буду кошмарной невестой и женой — холодной, язвительной, непокорной. Вы пожалеете! Она замолкает. Сердце стучит где-то в горле. Слова звучат слишком громко для тесной библиотеки. Слишком отчаянно для девушки, которая всегда полагалась на ум, а не на истерику. Неужели она действительно на это способна? Или это просто театр — отчаянная попытка напугать того, кто не боится правил? Она не знает. Возможно, это блеф. Возможно, нет. А может, граница между ними уже стёрлась — и её угроза — всего лишь мольба, переодетая в гнев, потому что просить напрямую было бы признать, что она боится. А признавать это — всё равно что сдаться. Внезапно он наклоняется ещё ближе. Она чувствует тепло его дыхания. В его глазах отражается свет из окна и ещё что-то: нечто, что она не может прочитать, хотя пытается. — Кошмар? — говорит он тихо, почти ласково. — Мисс Бриджертон, вы не представляете, насколько однообразны были мои сны до сегодняшнего дня. Серые, как гербарий. Предсказуемые, как смена сезонов. Уголок его рта дёргается. — Вы обещаете мне хаос. Обещаете, что я буду жалеть. Он качает головой. — Единственное, о чём я могу пожалеть… это о тишине, что была до вас. Он выпрямляется. Отступает, но не уходит. Просто возвращает ей воздух, пространство… но не контроль. Она чувствует это: он по-прежнему решает, как будет развиваться эта сцена. — Так что делайте из меня своего монстра, если это вас успокоит. Грозите мне браком, как адскими муками. Но знайте, — он смотрит на дверь, — когда она откроется, я выйду первым. И не позволю им превратить вас в тень — в ту, кого можно не замечать. Его голос не повышается, но в нём — неоспоримая уверенность. — Ваша война будет нашей общей войной. Ваш скандал — нашим достоянием. А тот, за кого вы выйдете, — он смотрит на неё так, будто уже знает, как она отреагирует, — кем бы он ни был, узнает одно: его невеста способна сжечь дотла целую библиотеку, лишь бы не подчиниться. И я… я буду тем, кто с интересом понаблюдает за этим пожаром. Элоиза смотрит на него. Моргает медленно, пытаясь стереть его образ и увидеть что-то другое за ним. Но он остаётся. Она резко взмахивает руками — привычный жест, старый, как её детство: так она делала, когда слова заканчивались, а внутри всё ещё бурлило. Когда братья смеялись и не слушали. Когда мир отказывался понять, что она серьёзно. — Вы меня вообще слышите?! — вырывается у неё. — Я стану вашим монстром! И моим будущим мужем станете вы! Это уже не угроза. Это последняя попытка не логикой, не страхом, а абсурдом: если он не боится драмы, пусть увидит мелодраму во всей её нелепой красе. Пусть попробует устоять перед ней, когда она играет не по его правилам, а по своим. — Филипп, — произносит она. Рука прижимается к груди, глаза закатываются с преувеличенной театральностью. — Моя любовь… И тут же — хохот. Звонкий, без стыда, без прикрас. Как у девчонки, которая только что подложила лягушку в карман гувернантки и бежит, зная, что это уже не исправить, но всё ещё можно убежать. Она смеётся, потому что если он хочет правду, пусть получит и её абсурд. Если он хочет аномалию, пусть получит и её театр. А если он всё ещё настаивает на «выходе с высоко поднятой головой»… Ну что ж. Пусть несёт ответственность за то, что разбудил. Это её последняя попытка насмешкой разбить его непробиваемую серьёзность. Потому что, если он не сломается… значит, сломается она. Но он не смеётся. Не отшатывается. Не произносит холодное: «Вы перешли границы, мисс Бриджертон». Он просто замирает. Его взгляд — тот самый, что всегда был холодным и аналитическим, вдруг смещается, становится другим. И в эту тишину врываются звуки снаружи: шаги по коридору, звяканье ключей, приглушённые голоса. Спасители. Тюремщики. Судьба в лице слуги с кольцом ключей. Филипп медленно кивает. — Как скажете, — говорит он тихо. И добавляет, почти шепотом, но чётко: — Моя любовь. На два удара сердца мир замирает. И в этой паузе она понимает: шутка не сработала. Засов грохочет. Дверь скрипит на петлях. Секунда — и свет ворвётся внутрь, ослепляя, выворачивая всё наизнанку. Элоиза меняется мгновенно. Её рука падает с груди. Брови сдвигаются от концентрации, как у человека, который вдруг осознал: единственный способ выжить — перестать быть собой и стать чем-то большим. Или худшим. И тогда она действует. Просто реагирует телом, а не разумом, потому что разум уже молчит. Она шагает к нему быстро, без колебаний. Хватает его за лацканы сюртука — ткань грубая под пальцами, пахнет пылью библиотеки и чем-то тёплым, человеческим — им. Встаёт на цыпочки, тянет его к себе. Целует. Жёстко. Гневно. Его губы — неожиданно твёрдые, но податливые. Она чувствует, как он не отстраняется, не сопротивляется, и это разжигает её ещё сильнее. Но этого мало. Потому что если уж быть монстром, быть им до конца. Если уж подписать приговор, поставить подпись не чернилами, а языком, вкусом, дыханием. Она проводит языком по линии его губ вызывающе, почти насмешливо. Чувствует его вдох. И в этот самый момент дверь распахивается. Слуга замирает на пороге. Рот раскрывается, но из него не выходит ни звука. Глаза — круглые. Он видит всё: её руки на его сюртуке, их тела, всё ещё не разомкнутые. Элоиза не отстраняется. Наоборот — она прижимается ближе. И чувствует его руки впиваются ей в талию. Он медленно размыкает объятия, но одна рука остаётся на её талии. Она чувствует тепло его ладони сквозь ткань платья. Он поворачивается к двери, к ошеломлённому слуге, застывшему на пороге. Лицо Филиппа — спокойное почти отстранённое. Но в глазах — что-то твёрдое и живое. — Распорядитесь, пожалуйста, чтобы нас оставили одних, — говорит он чётко, громко, без дрожи. — Мисс Бриджертон только что согласилась стать моей… невестой. Нам нужно… обсудить детали. Элоиза вздыхает громко, раздражённо. — Ты невыносимый! — почти кричит она, но не вырывается. Она смотрит на его пальцы на ней, которые, кажется, уже запомнили изгиб её бёдер, как будто изучали их годами. — Ты добился своего, — ворчит она. — Ты хотел жениться. Как я и говорила. Она кивает в сторону лакея, прищурившись с наигранным подозрением. — Наверное, он твой сообщник. А это целый заговор. Сценарий, ключи, драматичная пауза и — вуаля! — обручение в библиотеке! Она сама не верит ни слову. Но не может остановиться. Потому что если замолчит, придётся признать то, что уже греет её изнутри: она только что поцеловала человека, который, возможно, действительно станет её мужем. Это уже не абсурд. Не фарс. Это — реальность. И она страшнее любого скандала, потому что в ней нет места для бегства. Только — вперёд. Слуга бледнеет так резко, что Элоиза почти ждёт, что он упадёт в обморок. Но вместо этого он застывает, глаза метаются между ней и Филиппом, будто он пытается решить, кто из них монстр, а кто — жертва. — Уильям, — говорит Филипп, и слуга вздрагивает. — Вы ошиблись, заперев нас. Теперь вы можете исправить это, предоставив нам уединение. И… — он делает паузу, и его пальцы слегка сжимают её талию. — Ни слова. Никому. Пока мы сами не сделаем объявление. Слуга бормочет что-то невнятное: «Да, сэр», «Простите, сэр», «Никому, сэр» — и исчезает за дверью. Дверь закрывается. Засов не задвигается. Филипп опускает голову и смотрит на неё. И вдруг — что-то сдвигается. Это «что-то» пробегает по её коже мурашками. И на мгновение она забывает, что зла. Забывает, что это была месть. Забывает даже своё имя. А потом возвращается в себя и понимает: он это видит. И не отводит глаз. — Заговор, — повторяет он, и в голосе — тот самый редкий, хриплый смех. — Да. Безусловно. Я годами подкупал всех слуг в графстве в надежде, что однажды меня запрут в библиотеке с самой раздражающей, самой блестящей и самой невыносимой девушкой во всём Лондоне… чтобы она силой заставила меня на ней жениться. Элоиза смеётся. Смеётся громко, задирая подбородок. Смешно? Конечно. Безумие? Ещё бы. Но она смеётся не потому, что это забавно, а потому что если не засмеяться, придётся признать другое: что в этом безумии есть что-то опасно похожее на желание. Он наклоняется ближе. Его губы — в дюйме от её уха. Его дыхание шевелит прядь у виска. — Мой коварный план сработал безупречно, — шепчет он. И его шёпот касается её кожи. Она дрожит. И это бесит. Потому что Элоиза Бриджертон не дрожит. Она говорит. Громко. Чётко. Она спорит с отцами семейств, цитирует Мэри Уолстонкрафт и смеётся над балами. Она не героиня из романа с трепещущими коленями и томными вздохами! Она хмурится. Откидывает голову, пытается вернуть себе контроль. Смотрит на него с чистым, почти научным недоумением. — Хм, — произносит она вслух, даже не заметив. Впервые за долгое время она не понимает, почему её тело отказывается подчиняться разуму и выбирает его, а не её. Он смотрит на неё. Внимательно. Слишком внимательно. — Хм… — повторяет он тихо. И в его голосе — что-то вроде… интереса. — Именно так я и реагирую, сталкиваясь с новым видом. Сначала — наблюдение. Затем — попытка классификации. Его свободная рука поднимается. Очерчивает в воздухе линию её щеки. — Вы не вписываетесь ни в одну из известных мне категорий, Элоиза Бриджертон. Она моргает. Пытается понять: это комплимент? Оскорбление? Или просто ещё одна его ботаническая метафора? Он отступает на шаг. — Теперь, когда мой «заговор» увенчался успехом, — говорит он, и уголки его губ дёргаются, — полагаю, мне следует отвести вас домой. Чтобы сообщить вашему брату Энтони, что его сестра… — он делает паузу, — добровольно согласилась связать свою судьбу с местным сумасшедшим ботаником. После тщательного, хоть и вынужденного, изучения кандидата. Он протягивает ей руку. Ладонью вверх. Элоиза смотрит на его руку, на свои пальцы, всё ещё дрожащие, на дверь, за которой — её старая жизнь, затем на него — её новую, нелепую, хаотичную реальность. Она берёт его руку, чтобы убедиться, что он не ускользнёт, когда она скажет то, что должна. — Если вы думаете, что я позволю вам рассказывать небылицы моему брату о нашей… помолвке, вы ошибаетесь. Она сжимает его пальцы цепко. — Я… сама ему расскажу небылицу. Но не ту, итогом которой станет дуэль. Потому что… мой брат… глупый. А вы… — она делает паузу, ищет менее опасное слово, но не находит, — слишком ценный для нелепого размахивания оружием. Он не вырывает руку. Напротив — его пальцы смыкаются вокруг её ладони. — Ценный? — повторяет он, и в уголках глаз — почти улыбка. — Для гербария, возможно. Для дуэли… сомневаюсь. Ваш брат, полагаю, мастерски владеет шпагой. Я же… — он слегка поводит плечом, — мастерски владею лупой. Вряд ли это произведёт на него впечатление. Он ведёт её к двери. Их руки соединены. Качаются между ними. — Я не буду рассказывать небылиц, — говорит он, уже на пороге. Солнечный свет падает на его лицо, и он не отворачивается, что странно, потому что она уже решила, что он из тех, кто прячется от света, как редкий гриб. — Я просто изложу факты. Нас заперли. Мы провели час в обществе друг друга. Вы сочли мою компанию… достаточно приемлемой, чтобы заключить брачный контракт. Он бросает на неё быстрый взгляд. — Всё это — чистая правда. За исключением, пожалуй, последнего пункта. Но мы можем считать его… прогностической моделью. Он распахивает дверь. Мир врывается внутрь: пение птиц, запах скошенной травы, далёкие голоса — всё такое обыденное. Его рука всё ещё держит её. — Готовы сеять хаос, мисс Бриджертон? — спрашивает он. Элоиза следует за ним и смеётся коротко, безрадостно, но искренне. — Значит, теперь вы готовы лгать и упускать правду? — спрашивает она и морщит носом — привычный жест, который должен выглядеть как презрение, но на самом деле уже ничего не скрывает. Она знает, что он видит: она сдалась. — Либо я сломала вас своей бесчестностью… либо это действительно был заговор. Она шутит. Но смотрит на него так серьёзно, проверяет — услышит ли он то, что она не осмеливается сказать прямо. Голос её смягчается. — Вам не нужно лгать, — говорит она тише. — Я сама скажу правду моему брату. Что вы меня разозлили своим… благородством. — Она чуть запинается на этом слове. — Что вы стояли там, невозмутимый и упрямый, и заставили меня чувствовать себя… глупо. Поэтому я вас поцеловала. Чтобы отомстить. Чтобы вернуть себе контроль. Она делает паузу. В воображении возникает Энтони: брови ползут вверх, пальцы уже в волосах, которые и так торчат во все стороны. Он будет хмуриться, вздыхать, возможно, даже постучит кулаком по столу, но в конце концов покачает головой и скажет: «Элоиза… опять». — Он, конечно, схватится за голову. Взлохматит свои и так нечёсаные волосы. Но он знает меня. И потому… в его глазах вы станете не обманщиком, не соблазнителем, а святым. Мучеником, выдержавшим нападение самой непредсказуемой Бриджертон. Но главное… вам не придётся лгать. Потому что в этом мире, где каждый шаг — маска, каждый взгляд — расчёт, а каждое «я согласна» — сделка, честность становится самым романтичным поступком из всех возможных и самым опасным. Его шаг замедляется. Он останавливается на каменной ступеньке. Поворачивается к ней. Солнечный свет, пробивающийся сквозь листву, играет на его лице — тени дрожат, и она не может прочитать его выражение. Только глаза. Всегда — глаза. — Мученик, — произносит он. — Я не хочу быть святым в его глазах. Или в чьих бы то ни было. Он поднимает их сцепленные руки. Смотрит на их пальцы — её тонкие, нервные, всё ещё дрожащие от волнения, и его — крупные, с заметными суставами. Она замечает, как он изучает это переплетение, будто впервые видит, что они соединены. — Ваша правда… интересна, — говорит он. И в этом «интересна» — что-то вроде: «Вы почти угадали, но не всё». — Но она неполная. Вы опускаете ключевую переменную. Он смотрит ей в глаза. В его взгляде — та самая прямота, которая с самого начала заставляла её говорить больше, чем следовало. — Вы не сказали бы брату, что я ответил на ваш поцелуй. Что не отпустил вас, когда дверь открылась. Что назвал вас своей невестой — до того, как вы успели придумать свою версию мести. Он делает шаг вниз. Тянет её за собой. — Так что никакой лжи не потребуется. Мы просто представим два разных отчёта об одном и том же эксперименте. Его голос звучит твёрдо, но не отстранённо, в нём — почти научная точность, будто он действительно имеет дело не с общественным скандалом, а с наблюдением, требующим честной интерпретации. — Ваш — о вспышке гнева. Мой… — он замолкает на мгновение, — о сознательном выборе. Пусть ваш брат сам решает, какая версия ему ближе. Но он должен знать: в этой истории два главных действующих лица. Не одна невинная жертва и её случайный спаситель. А двое людей, которые оказались в одной комнате — и оба сделали свой выбор. Элоиза смотрит на него удивлённо. Не потому что он красив (она это заметила сразу и тут же запретила себе думать об этом). Не потому что он умён (это было очевидно с первой фразы). А потому что он не прячется. Он не уходит не прикрывается вежливостью, не позволяет ей взять всю вину на себя. Он стоит рядом. И говорит: «Я был там. Я выбрал это. Я — часть этого». И вдруг она понимает: — Боже, — вырывается у неё. — Теперь вы меня не раздражаете. Она смотрит на него — не как на «сэра Филиппа Крейна, местного ботаника, человека с коллекцией гербариев и слишком прямыми манерами», а как на того, кто отказался сыграть роль героя только для того, чтобы остаться собой, кто предпочёл равенство спасению, кто не позволил ей стать тенью даже ради её же блага. — Теперь… вы мне нравитесь, — говорит она просто. Не отводит взгляд. Напротив — изучает его, как будто видит впервые: не образ, не функцию в обществе, не оппонента в словесной дуэли, а человека с плотью, разумом и той странной, непоколебимой честностью, которую нельзя подделать. — Нет, я знала, что вы умны, — продолжает она, и голос её чуть дрожит от усилия подобрать слова, которые не предадут чувства. — Но я не знала… — Она запинается. Редкость: Элоиза Бриджертон, застывшая на полуслове. — …что мне будет симпатичен ваш ум как движение, как ход мысли, как-то, что прячется за вашим лицом — за этим красивым, невозмутимым лицом, которое я всё это время считала маской. Фраза звучит как тихое, изумлённое: «О. Так вот оно как». И вдруг вся их словесная битва — угрозы, насмешки, «заговоры», «монстры», «невесты» — кажется далёкой, почти театральной. Остаётся только это: трепет, неловкость и странная, почти пугающая искренность. Он замирает. Элоиза чувствует, как его пальцы чуть сжимают её ладонь. Его дыхание становится глубже, почти незаметно. Даже уголки глаз теряют ту лёгкую жёсткость, которую она принимала за сдержанность. Медленно, почти осторожно, он поднимает их сцепленные руки и прижимает её ладонь к своей груди прямо над сердцем. Она чувствует его биение сквозь ткань сюртука: быстрое, неровное, совсем не такое, как у человека, который минуту назад спокойно рассуждал о прогностических моделях. — Вот что прячется, — говорит он тихо. — Хаос. Совершенно ненаучный. Абсолютно нелогичный. Вызванный вами. Вы мне тоже нравитесь, Элоиза, — говорит он. И в этих простых словах — чёткое, почти научное признание: «Это факт. Я его констатирую». — Ваша ярость. Ваш ум. Ваша… бесчестная честность. Уголки его губ дёргаются. — Вы для меня — как новый биологический вид, разрушающий все мои прежние классификации. И я… — он делает паузу, — с нетерпением жду того момента, когда смогу посвятить всю свою жизнь вашему изучению. Элоиза хмурится. Она знает, что он не умеет говорить иначе, но… — Это не звучит романтично, — говорит она. Но тут же — против воли пальцы сжимают ткань его сюртука. Да, ей это нравится. Даже если она не хочет, чтобы это нравилось. — Но… мне нравится. Она делает шаг вперёд, в то, что ждёт: в разговор с братом, в скандал, в новые правила игры, в будущее, которое уже не кажется ей тюрьмой. — Мы должны поспешить к моему брату, — говорит она, и голос её звучит почти деловито. Но в этой деловитости — решимость: она не хочет ждать. Не хочет давать миру шанс всё испортить. — Я хочу покончить с этими банальностями… — она смотрит на него, — и приступить к интересной части, где вы меня изучаете по-настоящему. Потому что в этом мире, где все говорят о чувствах, как о дожде («они приходят и уходят»), он говорит о ней как о революции в науке. И это — лучшее признание, которое она могла получить. Его лицо меняется. Она замечает, потому что теперь знает, на что смотреть. — Банальности, — повторяет он, и в голосе — изумление. Будто он всю жизнь думал, что брак — это пыльная книга с известным концом, а она только что вписала в неё новую главу, написанную чернилами хаоса и солнечного света. Он не отпускает её руку. Наоборот — его пальцы слегка сжимают её ладонь. — Тогда пойдёмте, — говорит он, и в его шаге появляется новая решимость. — Посмотрим, выдержит ли ваш брат… первое потрясение от того, что его сестра выбрала себе в мужья человека, чья единственная страсть — к растениям и… — он бросает на неё быстрый взгляд, и в нём — что-то тёплое, почти нежное, — …к одной конкретной, крайне шумной аномалии. Элоиза улыбается широко, без стыда, как делает только тогда, когда чувствует себя свободной. Они идут по дорожке, и солнечный свет падает на них так, будто мир решил: эти двое — вне правил. Остальные — в тени. А они — в свете. И вдруг она понимает: она не боится. Потому что она не одна. И потому что человек рядом с ней не просит её замолчать, не прячет её, не превращает в «невинную жертву». Он называет её аномалией и смотрит на неё так, будто это самое важное открытие в его жизни. Она сжимает его руку крепче. И в этом — вся их помолвка — нелепая, честная, настоящая.