Поговори

– Je suis un homme fini , – сказал князь Андрей. — Я не ненавижу себя, — Альцест бросает чайные пакетики в стаканы, заливает кипятком. — Сложно так говорить, когда ничего к себе не чувствуешь. — Звучит противно. И жутко. — Мычит Жираф, ковыряя какую-то козявку в щербинке стола. Он ввалился за порог глубокой ночью и ничего объяснить не смог. Альцест спрашивать не собирался. Наутро тот сам начал: разбудил вылетевшими из духовки сковородками, противнями, матершиной и воем. Хозяйничать на чужой кухне он привыкший: и где масло достать знал вслепую, и что яйца хранятся около стенки в глубине. И даже не паясничал ножом по столешнице. Механически шинковал умирающую зелень и говорил, говорил, говорил. Тем и пугал. Весёлый и мирный монолог о Кшиштове как-то резко соскочил в канаву. Жираф разбил яйцо о сковородку и чуть не бросил в неё же скорлупу: — Ну и короче я очнулся, когда Деб оплеуху дал, — он пожал плечами. Агрессивные движения утихли и Жираф весь поник. — Вот. Займёшь денег? Я не вывезу в этом месяце коммуналку: принудительный отпуск — дерьмо. — Да хоть со мной оставайся, ты главное в петлю не завернись. — О, нет, эту тему завали. Я не настолько обмудел. И на дачу твою я тоже не поеду. Я справляюсь на пять с плюсом. — Оно и видно, — протянул Альцест. Жираф не повернулся. Ссутулился и крепко схватил лопатку. Его неестественное молчание напрягало. — Ты уже?.. Я даже не знаю как спросить-то нормально. Мудаку тому врезал или сразу сюда попёр? Тебе объяснили, что делать? — А ты б не врезал? Приехал, блять, культурный, на ведре своём, уёбском. Может чего и говорили, только я дал по съёбам. Потом в ногах Деба поваляюсь. Из него поддержка, как из Душеньки хуёвый худрук, — Жираф шлёпнул обе порции яичницы на тарелки. С размаху бросил лопатку в стену, — знает ведь, блядь, что в похожем дерьме я вывозил! Хер ли сейчас вытурил? Зак справится? Зак справится! Нихера он не вывозил. Его Онегин вышибал на сцене двери харизмой и грыз цветы в оркестровой яме. Альцест проглотил эту мысль с угольком яичницы. — Там пишут, — Жираф стих; стал размазывать желток по тарелке, белку, хлебу, зелени, столу, чайнику. — Пишут, что государство, там, город, помогают. Блять. У Альцеста съёмная квартирка на краю города: ради леса и съехал. Четыре с половиной шага свободного места и крики детей весь год под окном. От кладбища сбегал. А оно пришло к нему вновь. Теперь — с Жирафом. — Душенька, сука такая, в душу полез. Вывел, покурить. Кшиштов — солнечный мальчик. Любит яблоки: и есть, и разглядывать, и набивать в карманы. Любит надёрганые рыжие цветочки, с дворовой клумбы, первым бросать после поклона. — Виверна время записала, знаешь? А я откуда? А потому, что она сразу же написала Дебу. Каменщик хренов. Обелисков, блять, мастер. Он всё распиздел Душеньке и добился, чтоб меня в отпуск сплавили. Потом извинюсь. Может быть. — Тебе Виверна потом? — Да хер знает. Не смотрел. До тебя как дошлёпал — не помню, а ты про такие тонкости спрашиваешь, — Жираф отбросил хлебную корку и откинулся на спинку стула. Отвернулся, значит. К окну, — ещё цветы скажи какие взять, и что погода хорошая. — Самое то, — противный звук царапнул уши. Альцест ковырнул яичницу и случайно задел вилкой по тарелке. — Заткнись. Чайник на плиту никто не поставил; мелко затарабанил дождь по стеклу, попадал иногда в горшок с одиноким цветком через форточку и мочил шторы. И так блёклая квартира потеряла последние краски: сошла осенняя листва, солнце спряталось за тучами, рисунки Алфёдова потерялись где-то в ящиках. Другой квартиры. Альцест жил в едва захламлённой пустоте. Матрас в углу, к нему рядом поставил шкаф, какую-то табуретку. А всё остальное пылится в скудных бесконечных пакетах, коробках, кучах. — Я иногда, — Жираф подтянул к себе согнутую ногу, на коленку ухом прилёг, — так сильно ненавижу себя. Жить с собой тошно, понимаешь? В театре что-то срывается, Душенька не может подолгу найти денег; и я таким дерьмом бесполезным себя чувствую. По улице иду, совсем темно. Кругом машины, автобусы, тракторы — всё светится, орёт. А ты попробуй найди в центре тупик, откуда тебя не услышат. И вот еду, в метро, руки вот так, — Жираф трясёт сплетёнными ладонями, до белизны напряжёнными пальцами; что-то биликает, — чтоб лицо не расцарапать. И я ничего нормально сделать не могу. Решаю одну, вторую, треть проблему, а из каждой потом по сорок вылазит. Как блядских червей лопатой резать. А потом домой прихожу — Ви привела Кшиштова со школы. Он, маленький, радостный. Чего-то там щебечет бесконечно о своих дитячих проблемах. И, вот, на кухне, как сейчас, сижу, а он ест что-то, что Деб принёс. Умное что-то, от Нео нахватался, повторяет через слово. И всё. Я больше, — Жираф давится. Альцест тихо встаёт, обходит сгорбившегося Жирафа и ставит на плиту чайник. Механически полоскает стаканы, вытаскивает мятую коробку с чаем и так же тихо ставит на стол. Ворочает неподъёмные слова в голове, пока не заслышит свист и биликанье. — Я не ненавижу себя. Сложно так говорить, когда ничего к себе не чувствуешь. — Звучит противно. И жутко. — Мычит Жираф в ладонь. — Да, — Альцест двигает к нему сахарницу — едва начатую коробку, — поэтому тебя понимаю едва ли на треть. А знать тем более никогда не хочу. — Заливай больше, — Жираф отмахивается от кипятка. Макает кончик кубика в чай. Какая-то фраза растворяется в этом движении, громко оседает. Но дождь только ровно стучит по стеклу. — Поэтому и мои советы для тебя окажутся пустым трёпом. — А. Не ты, значит, выходил к родителям, защищая от реакции Ви? Не ты у нас со степенью каляканый? — Ты — друг, и самая законченая дурнина. Я буду откровенной тварью, — биликает. —если стану говорить тебе о понимании и какая это трагедия, — биликает. — когда ты в таком состоянии или когда-либо ещё. Всеки, если скажу. Ты сейчас сплошная апатия и горе. И куча других неприятных эмоций, — противная трель. — Богом клянусь, если не возьмёшь трубку, я выкину тебя под дождь. Альцест роняет голову в ладони. Он оставляет себе только возможность подслушивать: как Жираф шмыгает, дёргает футболку и скрипит стулом; падает ложка на кафель. Ненадолго всё, что он может слышать, это едва стучащий дождь да шарканье куртками. И как трезвонит телефон. В коридоре что-то падает. — Я в блядском отпуске, хер ли надо? — Жираф гнусавит. И затягивается тишина. Неловкая, в которой Альцест лишний, даже будучи в другой комнате. — Какое право ты, блять, — сбивается. Альцест отнимает одну руку от лица. Нечёткий чайник перед ним отражает кривой силуэт Жирафа. Держится не то за куртку, не то за стенку двери. — Дай мне её, дай её, сука, к телефону! Нет, я не перестану материться, поганок. Сам, блять, выйди из морга, чтоб он не слышал! В квартире темно. И вид за запотевшим окном до убогого светлый, коробящий — перед чёрными тучами дом только ярче светится. — Завались. Завались, завались, завались, блять, нахуй! Так тихо. — Охуенно я справляюсь. — Глухой стук. Наверно, лбом к шкафу привалился. Шипение, и звук, будто что-то пунл. — Уйди уже из моей жизни, ублюдок. Где же, всё-таки, те рисунки? Кривое имя на весь лист. — Нос сломал? Хорошо. Не буду извинятся, сам в лицо Дебу скажи. Невнятное шуршание. — Нет. Отстань. Не хочу. — Пожалуйста. — ... — Иди ты нахуй, — лает знакомо. В щербинке стола застряла петрушка. — Альцест, да. — Он не обращается, но Альцест поворачивается. Жираф где-то в глубине шкафа, спрятан за куртками. Видно только голые ступни, то и дело отстукивающие по полу, и руку. Карябает какое-то засохшее пятно. — К чёрту тебя, убери- Ублюдок! Жираф выскакивает и выглядит живее. В волосы зарылся, что-то бешено в телефоне высматривает — глаза только и бегают. Чертыхается. Поднимает взгляд — дикий: — Нео. Ви до меня не дозвонилась — до него дошла. А там уже Деб. Хоть одно, блять, благое дело, — Жираф наматывает агрессивно на шею шарф и пытается попасть ногой в ботинок, — разосрался с ним в баре. — А в морге как оказался? — Бумаги подписывал. Потому что я — слишком эмоциональная скотина. Ублюдок. Да ебучие сапоги, блять, где у тебя ложка? — Носки перед скороходами натяни, — Альцест приваливается к косяку, кивает на ложку в углу, и смотрит, как Жираф делает всё — слишком. — Чего он тебе сказал, что так взъелся? — Он успокаивать вздумал. И такси вызвал. Да я сам, блять, первей него до кладбища дойду — и никакого блять психолога мне не надо, я охуенно справляюсь с... Справляюсь! Жираф машет всё время руками, задевает трубку домофона; Альцест видит в маленьком окошке лицо Нео. — Вот говнюк— Я вернусь и мы допьём чай. Мне просто надо лопатой бить плашмя! Хлопает дверь. В уши забивается городская тишина. За окном свистят мотоциклы, гавкают собаки друг на друга; дождь накрапывает. Альцест возвращает на места упавшие вещи и набирает попутно номер. Может ему повезёт, и Модди, как и он, поменял телефон. После короткого гудка — подозрительное "алло?" Альцест надевает очки и открывает одну из уроненных Жирафом коробок. С рисунка три оранжевых человечка смотрят на Альцеста. — Как дела?