Часть 1

Воздух в комнате спёртый и обжигающе горячий. Сквозь приоткрытое окно не доносится ни дуновения ветра, только назойливый стрекот цикад. Я лежу на кровати, и простыня намертво прилипла к спине. По всему дому разносятся скрипы, шаги и невнятное бормотание — «гости». Мне всё ещё непривычно от такого количества людей в доме, а ещё страшнее — то, кем они могут являться на самом деле. Внезапно в дверь тихо стучат. Я вздрагиваю. — Кто там? — спрашиваю я, и голос звучит чуть выше обычного. — Это... Женя... Ну... Парень в пальто... Мы с тобой разговаривали ещё пару часов назад о всяком... Я открываю. Он стоит, съёжившись, хотя в коридоре царит такая же невыносимая жара. Его руки крепко обнимают себя за плечи, словно в лютую стужу. Тонкая рубашка сползла, нечаянно обнажив ключицу и бледную, почти фарфоровую кожу — будто он ворочался, пытаясь устроиться поудобнее, и не заметил. — У них... там все места заняты. И так душно... А мне... мне почему-то холодно. Он заходит по моему молчаливому приглашению и робко замирает посреди комнаты, не поднимая глаз. Я замечаю, как его пальцы белеют от напряжения, а по коже пробегают мурашки. — Женя, да ты весь дрожишь... Я невольно кладу руку ему на оголённое плечо, чтобы успокоить. Кожа ледяная, как мрамор в летний зной. Он резко вздрагивает от прикосновения — не от страха, а от контраста. — Ой... Прости. Твоя рука... такая тёплая... Он не отстраняется. Наоборот, его плечо будто подрагивает под моей ладонью, ища тепла. Он поднимает на меня свои огромные, ясные глаза, в которых читается и стыд, и глубокая, щемящая надежда. — Можно... можно я тут посижу? Совсем немного. Просто... рядом. Мне кажется, от тебя исходит тепло. Настоящее. Я веду его к кровати. Он садится на самый краешек, всё так же скованный. Но когда я опускаюсь рядом, его колено случайно касается моего. Он замирает, словно боясь пошевелиться и спугнуть этот мимолётный контакт. — Тебе правда так холодно? В такую-то жару? Он молча кивает, не отрывая взгляда от своих рук. Потом, будто решившись на что-то огромное, медленно, неуверенно кладёт свою ледяную ладонь поверх моей, лежащей на колене. Контраст температур заставляет меня вздрогнуть — его пронизывающий холод и моё тепло смешиваются в одной точке. — Это из-за... этого, — он свободной рукой смущённо указывает на свою грудь, где под тканью скрывается та самая дыра. — Оттуда всегда тянет холодом. Пустота. Она высасывает всё тепло. Иногда мне кажется, что она заморозит меня изнутри. Совсем. Его пальцы на моей руке сжимаются чуть сильнее, с отчаянной надеждой ища спасения. — Можно я... можно я просто немного побуду вот так? Он не просит обнять его. Он просит просто быть рядом. Но его тело, его ледяные пальцы, его приоткрытое плечо — всё кричит о глубочайшей потребности в тепле и близости, которую не может утолить ни одно одеяло. И в этой душной комнате, под аккомпанемент чужих голосов за стеной, мы вдвоём находим наше тихое, хрупкое убежище, где лёд внутри него по капле начинает таять от моего тепла. Мы сидели в тишине, и сквозь ткань моей футболки я чувствовала, как бьется его сердце — неровно, часто, словно маленькая испуганная птичка. Его дрожь понемногу утихала, но он всё так же вцеплялся в мою руку, будто это был единственный якорь в нашем общем, тревожном море. Вдруг он сделал крошечное движение, едва заметное — будто хотел прижаться ближе, но тут же застыл. Он глубоко вздохнул, и я почувствовала, как напряглись его мышцы. — Можно... — он начал и сразу же сбился, голос сорвался на шепот. Он попытался снова, и слова вышли рваными и поспешными: — Можно я... я просто немного... обниму? Совсем чуть-чуть. Если тебе... если это не неприятно. В его тоне было столько робкого подобострастия, будто он просил не о мимолетной ласке, а о величайшей милости. Я не стала отвечать словами — боялась спугнуть этот хрупкий момент. Вместо этого я медленно, давая ему возможность отпрянуть, обвила его руками. Он замер, затаив дыхание, весь превратившись в ожидание. Потом его руки, холодные и неуверенные, осторожно легли мне на спину. Сначала это было едва ощутимое прикосновение, а затем он, кажется, осмелел, потому что его ладони прижались плотнее, пальцы вцепились в ткань моего халата. Он прижался лбом к моему плечу, и я почувствовала, как по его спине пробежала последняя судорога отступающего холода. Мы лежали так, может, минуту, может, час. Его дыхание выравнивалось, становилось глубоким и спокойным, и от этого в комнате наконец-то стало по-настоящему тихо. — Мне... — он сглотнул, и его голос, теперь твердый и тихий, прозвучал прямо у моего уха. — Мне так намного теплее. Ты как... печка. Живая и добрая. Спасибо, что... что я могу вот так. Потом он медленно, почти с неохотой, приподнялся на локте. Его лицо было совсем близко, а в огромных глазах плавала такая смесь обожания, стыда и безмерной благодарности, что у меня перехватило дыхание. Он замер, будто спрашивая разрешения без слов. Потом так же медленно, с какой-то почти ритуальной бережностью, наклонился и губами, уже не ледяными, а просто прохладными, коснулся моей щеки. Это было нежнее лепестка — трепетное, мимолетное прикосновение, полное такого чистого, беззащитного чувства, что по коже побежали мурашки. — Спи, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Я... я посижу. Просто посижу рядом. Чтобы ты не боялась. И я уснула. Сквозь сон я чувствовала, как он, движется с невероятной осторожностью, будто боясь разбить тишину, поправляет на мне одеяло. Он подоткнул его со всех сторон с трогательной, почти материнской заботой. Его пальцы на секунду коснулись моей щеки, повторив траекторию поцелуя — легкий, успокаивающий жест прощания. А утром я проснулась одна. В комнате пахло пылью и одиночеством. Одеяло было натянуто с педантичной аккуратностью. На стуле у кровати лежала аккуратно сложенная в квадрат простыня, которой он накрывался. И на подушке рядом не было ни морщинки, только едва уловый, холодный след и воспоминание о его взгляде, полном стеснительного обожания. Он ушел. Не разбудив, не потревожив мой покой, унеся с собой холод из своей груди и оставив мне всю теплоту этой ночи.