Часть 1

      Тот, кто сказал, что после войны начинается светлая полоса, нагло врал. Пэнси никогда не думала, что в её жизни после всего, что произошло, может быть хоть что-то похожее на покой. Но, кажется, счастье оказалось ближе, чем она думала. Придя на смену, она привычно переоделась в чуть выцветшую голубую форму, заправила непослушные пряди под шапочку и залпом выпила кружку горячего, горького кофе. Вкус был металлический, но без него день не начинался. В коридорах ещё стояла полутьма: редкие лампы мерцали под потолком, пахло антисептиком, смесью лекарств и чистого белья. Она, как всегда, пошла к своему любимому пациенту. В палате пахло спиртом, влажной простынёй и хлоркой. Гарри спал, лежал на боку, дышал ровно, губы чуть приоткрыты. Было ещё слишком рано, но он, кажется, уже чувствовал её шаги: шелест подошв, мягкий звук ключей в кармане. — Ну что, как самочувствие сегодня? — тихо спросила она, подойдя ближе. Гарри зевнул, протёр глаза и надел свои старые, заляпанные очки. Пэнси заметила, как дрогнули ресницы, как он мгновенно зашевелился, будто её появление оживило его. В школе она никогда не думала, что увидит его таким — безоружным, уставшим, с тенью боли под глазами. — Как только тебя увидел — сразу стало лучше, — ответил он, и уголки его губ дрогнули. Она усмехнулась, поставила на прикроватный столик поднос с зельями. Гарри выглядел лучше, чем в первый день. Купирование галлюцинаций пошло ему на пользу — это признавал его лечащий врач. — Что тебе снилось? — спросила она, проверяя температуру ладони, влажность кожи. Кровать скрипнула, когда она села рядом. Гарри приподнялся на подушках, и, как всегда, послушно взял флакон из её рук. Его пальцы чуть коснулись её — мимолётно, но от этого касания у неё всегда в голове щёлкало что-то неправильное. — Ты, — сказал он просто. Он улыбнулся, мягко, по-детски. Пэнси знала эту улыбку — она всегда появлялась перед началом утренних разговоров. — А если серьёзно? — спросила она, чуть пригубив улыбку в ответ. Он пожал плечами. — Я серьёзен. Она покачала головой, опуская взгляд, — знала, что разговоры с ней его успокаивают. И всё равно позволяла себе больше, чем разрешала этика. Пальцы сами нашли его запястье, привычно проверяя пульс. Когда она впервые начала сближаться с ним, всё нутро кричало, что это неправильно. Но ей так хотелось помочь. Без неё он терялся. В её отсутствие медведьмы жаловались, что Поттер беспокоится, отказывается принимать лекарства, спрашивает, когда придёт Пэнси. Только в её смены он ел, спал и был тихим, как ребёнок. — Говорю же, ты мне снилась, — повторил он. — Не веришь? — Верю, — отозвалась она тихо, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Но мне нужно знать другое. Тебе больше не снится… Волан-де-Морт? Гарри коротко выдохнул и усмехнулся: — Нет. Не снится. Ты же знаешь, твои волшебные зелья убили его. Она кивнула. Разговор звучал почти детски, но уже ближе к нормальному. Раньше каждое слово приходилось вытягивать с усилием. Теперь он говорил спокойно, но только с ней. Пэнси позволила себе на мгновение закрыть глаза. Хотелось верить, что помогает. Что спасает. Что всё это — не просто зависимость больного от единственного знакомого лица. Пэнси вздохнула и достала из кармана палочку. Свет падал на пол под странным углом — за окном только-только начинался рассвет. Палочка лежала привычно, как продолжение руки. Сначала она провела ею вдоль груди Гарри, потом к вискам, задержавшись у шеи. Диагностические заклинания шли одно за другим — плавно, автоматически. В воздухе проступили цифры: частота дыхания, пульс, температура, частота сердечных сокращений. Она привычным движением вытащила блокнот, на коленях открыла страницу с пометкой Поттер Г. — и начала записывать. Гарри следил за каждым её движением. Его глаза были расширены, взгляд — почти жадный, будто он запоминал каждую линию её лица. — Твой голос такой… мелодичный и спокойный, — сказал он негромко. — Главное, чтобы помогало не тревожиться, — отозвалась она, не поднимая взгляда. — Помогает. Когда ты рядом — всё помогает. Он произнёс это с какой-то странной уверенностью, от которой по спине пробежал ток. Пэнси почувствовала, как будто воздух стал плотнее. Она машинально отметила пульс — чуть учащён. Но решила списать это на утро. — Ну вот, всё в порядке, — сказала она, делая последний росчерк в журнале. — Ещё пару недель, и думаю, доктор переведёт тебя в другое отделение. Она подняла глаза легко улыбнулась. Но Гарри вдруг напрягся. Сначала просто замер, потом резко сел, сбросив с себя простыню. Пэнси машинально шагнула назад — не из страха, просто от неожиданности. — В другое отделение? — голос стал глухим. — В смысле… не сюда? — В реабилитационное, — спокойно ответила она, стараясь говорить тем же ровным тоном, что и всегда. — Это хороший знак, Гарри. Значит, лечение помогает. — А ты… ты же не работаешь там? — он говорил быстро, будто слова догоняли мысли. — Ты останешься здесь, да? Она моргнула, чуть нахмурилась, не сразу поняв, к чему он клонит. — Да. Ты же знаешь, я работаю в этом отделении. Он яростно замотал головой — так резко, что Пэнси испугалась, что она оторвётся. Простыня сползла на пол, волосы упали ему на лоб, глаза сверкнули. — Нет, — выдохнул он, — я не пойду туда. — Гарри, — мягко сказала Пэнси, — это всего лишь следующий этап. Ты же хочешь вернуться домой? — Дом — это здесь, — перебил он, уже не глядя на неё. — Здесь, где ты. Он качнул головой ещё раз, резко, будто не слышал. — Нет. Ты не понимаешь. Я не хочу туда. Там нет тебя. Она почувствовала, как кожа под формой покрывается потом — тонкая, липкая дрожь. — Гарри, — повторила чуть строже, — это часть лечения. Я просто… я хочу, чтобы тебе стало лучше. — Мне уже лучше! — выкрикнул он. — Когда ты здесь. Когда ты говоришь. Когда берёшь за руку. Она сделала шаг к нему, пытаясь его успокоить, осторожно взяла за плечо, но Гарри дёрнулся так резко, что откинул её руку. Неожиданная боль вспыхнула в предплечье. Пэнси втянула воздух сквозь зубы, но не отпрянула. Он что-то бормотал неразборчиво, будто спорил с кем-то невидимым. Лицо покраснело, дыхание сбилось. Простыня смялась под ним, он тянулся к чему-то в воздухе, словно хотел ухватить невидимую нить. Пэнси подошла ближе и уже почти нависла над ним. — Гарри! — голос сорвался, стал резким. — Если ты сейчас не успокоишься, я дам тебе зелье, и ты проспишь всю мою смену. Ты этого хочешь? Она говорила громко, перекрикивая его бормотание, чувствуя, как сердце гремит где-то в горле. Голос прозвучал жёстко. Она сама испугалась, насколько чужим он ей показался. Никогда раньше она не говорила с ним так. Он замер. Глаза всё ещё метались, дыхание сбивалось, но бормотание стихло. Пэнси видела, как на его шее подрагивает вена, как пальцы всё ещё сжаты в кулаки. — Я не хотел, — тихо сказал он осипшим голосом. — Ты просто… сказала, что я тебя больше не увижу. Она медленно выдохнула, чувствуя, как внутри снова пытается подняться жалость — та самая, которая каждый раз стирает границы между пациентом и медведьмой. Гарри послушался, опустился обратно на кровать, но в глазах всё ещё оставалась настороженность, что-то дикое. Пэнси поправила простыню, скрывая дрожь в пальцах. Коридор был необычайно тихим. Пэнси шла быстро, держа журнал прижатым к груди, чувствуя, как ноет предплечье. На коже проступал синяк. Она вошла в сестринскую, где у окна стояла Милли, её напарница по смене, — широкоплечая, спокойная, с усталым лицом, на котором читалось больше опыта, чем у всех медведьм в отделении вместе взятых. — Что-то случилось? — спросила Милли, едва взглянув на неё. Пэнси положила журнал на стол и провела ладонью по лбу. — Поттер снова… у него вспышка. Я пыталась его успокоить, он дёрнулся… задел меня. Милли нахмурилась, оторвала взгляд от кипящего чайника. — Ты сама виновата, — сказала она тихо, без упрёка, просто констатируя факт. — Ты слишком близко подпустила его. Пэнси резко подняла глаза. — Что? — Он к тебе привязался, — спокойно продолжила Милли. — Это видно. Ты для него не просто… медведьма. — Милли, перестань. — Пэнси отмахнулась, но слишком быстро. — Он пациент. И потом, у него искажённое восприятие. Любая забота может восприниматься как… — Как спасение, — перебила подруга. — Да. Именно так. Они помолчали. В чайнике тихо зашипела вода. — Поговори с врачом, — сказала она. — Или хотя бы предупреди его. Это может стать проблемой. Доктор Фрей выслушал Пэнси спокойно, сидя за столом, заваленным историями болезни. Его кабинет пах чернилами и лимонами. — Пациенты с травматическим расстройством нередко проецируют доверие на того, кто стал для них источником безопасности, — сказал он устало, снимая очки. — Особенно если этот человек… эмпатичен. Пэнси нахмурилась. — Я не провоцировала его. — Я не говорю, что ты провоцировала, — мягко ответил Фрей. — Но, возможно, стоит установить чёткую границу. — Как? — спросила она. Он задумался, потом чуть наклонился вперёд, переплетая пальцы на столе. — У тебя же есть жених? — спросил он, глядя поверх очков. — Ещё со школьных времён, если не ошибаюсь? Пэнси кивнула. — Да. Тео. — Попробуй сказать ему, что ты помолвлена, — произнёс он после короткой паузы. — Что у тебя есть жизнь за пределами клиники, дом, человек, который ждёт тебя. Пациенты с подобной привязанностью часто перестают фантазировать, если видят реальность. Он говорил спокойно, но в его тоне было что-то почти жалостливое, как будто он знал, что не всё так просто. Пэнси опустила взгляд на свои руки — тонкие пальцы, заусенцы, пятно чернил на ногте. — Думаете, это поможет? — Не уверен, — честно ответил он. — Но попробовать стоит. Границы нужно обозначать, пока они не стёрлись окончательно. Он снова надел очки, взял перо и сделал пометку в карте. — И будь осторожна, Пэнси. Если что-то пойдёт не так — не стесняйся вызывать подкрепление, — сказал он тихо, но твёрдо. — Держи палочку наготове. Пэнси почувствовала, как в груди леденеет. До недавнего времени Гарри казался ей самым адекватным из всех пациентов: тихий, рассудительный, даже в самые тяжёлые дни умел шутить, вспоминать школу, спрашивать о знакомых. Они часто болтали — о Хогвартсе, о профессорах, о том, как изменилась жизнь после войны. И думать теперь, что он может напасть на неё, было невообразимо. Эта мысль казалась неправильной, почти кощунственной. Она столько недель видела в нём просто человека, пытавшегося собрать себя по осколкам. Пэнси весь день не заходила к Гарри. Лишь проходила мимо его палаты, краем глаза видела, как он что-то читает или ест, — и каждый раз внутри всё переворачивалось. Когда я дала повод? В какой момент простая поддержка стала для него чем-то большим? Может, он просто видел в ней того, кто вытащил его из тьмы. Она перебирала в голове все их разговоры: утренние процедуры, книги, шутки про школу, редкие улыбки, которые казались безобидными. Всё было буднично, было похоже, что просто старые знакомые разговаривают друг с другом. Но среди этих воспоминаний всплыл один момент — незначительный, но другой, не похожий на предыдущие. Однажды вечером, когда палаты уже притихли, она зашла к нему позже обычного — просто проверить, спит ли. Он сидел на кровати, босиком, в тонкой серой рубашке, волосы растрёпаны. На тумбочке стоял недопитый чай. Гарри поднял голову, и в тусклом свете его глаза казались ярче, чем обычно. — Опять не спишь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Да, — ответил он. — Можешь, пожалуйста, подождать, пока я усну. Мне спокойнее спать, когда кто-то рядом. Она остановилась в дверях, держа в руках поднос с флаконом настоя, и на секунду растерялась. Его просьба прозвучала просто, но в ней было что-то слишком личное. — Гарри, тебе нужно попытаться заснуть самому, — сказала она, стараясь сохранить привычный профессиональный тон. Он кивнул, но не отвёл взгляда. — Я пытался. Просто… когда ты уходишь, он снова начинает говорить со мной. Пэнси вздохнула, подошла ближе и поставила флакон на столик. — Только немного, ладно? Пока зелье подействует. Она села на край кровати. Стук часов где-то в коридоре заполнял паузы между вдохами. Гарри лёг набок, лицом к ней. Его волосы упали на лоб, дыхание стало тише. — Так лучше? — спросила она. — Да, — ответил он. — Ты не представляешь, как это — просто знать, что кто-то рядом. Она улыбнулась машинально, глядя на его закрытые глаза, на то, как ресницы дрожат от усталости. В какой-то момент он потянулся, и его пальцы случайно коснулись её руки. Лёгкое и тёплое касание, от которого в груди что-то сжалось. Она не отдёрнулась. Считала, что он уже спит. Но потом он прошептал, не открывая глаз: — Спасибо. Пэнси почувствовала, как сердце сделало лишний удар. Потом осторожно освободила руку, встала и поправила простыню. — Спи, Поттер, — сказала она негромко. Пэнси выдохнула, провела ладонью по лицу. Тогда это показалось ей обычной заботой. Она посмотрела на часы — до конца смены оставалось совсем немного. Коридор затих, за дверями палат доносился ровный, сонный гул дыхания. Пэнси собрала всё мужество в кулак и решила: больше так нельзя. С ним нужно поговорить — о границах и этике. Она взяла журнал, поправила воротник формы, проверила, чтобы палочка лежала под рукой, и направилась к его палате. — Гарри, тебе уже пора ложиться, — сказала она тихо, входя в палату. — Ты посидишь со мной, как всегда? — он поднял на неё взгляд. В нём было что-то детское, беззащитное, как у щенка, потерявшегося в темноте. Сердце Пэнси болезненно сжалось. — Да, конечно, — ответила она после короткой паузы. В этот раз она села подальше — на стул у стены, чтобы между ними оставалось пространство. Безопасная дистанция. Без касаний. Он лёг, поправил простыню, закрыл глаза. Пэнси смотрела, как его дыхание постепенно выравнивается, как по коже пробегает лёгкая дрожь от начинающего действия зелья. Её голос прозвучал осторожно, почти шёпотом, будто она боялась спугнуть эту видимость покоя. — Гарри, я знаю почти всё, что с тобой случилось после войны, — сказала она. — Но ты ведь никогда не спрашивал, как живу я. Тебе не интересно? Он открыл глаза. Сначала просто посмотрел на неё, не мигая, потом нахмурился. — Пэнси, ты что… мы разговариваем с тобой каждую ночь. У неё будто выбили воздух из лёгких. Каждую ночь. Вот что он имел в виду, когда говорил, что она ему снится. — Что это значит, Гарри? — спросила она, стараясь не показать дрожь в голосе. — Ночью я ухожу домой. На ночную смену остаётся Тереза или Милли. Может, ты нас перепутал? Он тихо хихикнул. И этот звук был неправильным, липким, как будто чужим. У Пэнси по спине прошёл холод. — Ты правда думаешь, что я могу тебя с кем-то спутать? — сказал он спокойно, почти ласково, и это было страшнее всего. Ужас заполз в мысли, как вода в трещины. О чём он говорит? Это галлюцинации? Или его сознание снова смешало сон и явь? Может он придумывает это, чтобы приблизить меня к себе? Пальцы Пэнси дрожали, она сцепила руки на коленях, пытаясь удержать голос ровным. — Гарри, ты должен знать, — сказала она медленно, — я помолвлена. У меня есть жених. И всё, что ты сейчас говоришь, — неправда. Он лежал, не мигая, глаза открыты, взгляд пустой — будто слова не дошли. Прошло несколько секунд, может, больше. Он не двигался, не отвёл взгляда, только губы едва шевельнулись. — Зачем ты так говоришь, Пэнси? Голос был тихим, без обвинения. — Ты хочешь сделать мне больно? Всё внутри неё оборвалось. Она не ответила — не смогла. Воздух в палате стал густым, как перед грозой. Пэнси резко поднялась, стул глухо задел стену, журнал выскользнул из рук. Она даже не подняла его — просто развернулась и вышла, почти бегом, чувствуя, как пятки гулко отдаются в коридоре. Она бежала по коридору, не разбирая шагов, остановилась только у конца лестницы, прижалась спиной к холодной стене, стараясь дышать ровно, но грудь всё равно сжимала боль. Горячие и злые слёзы выступили неожиданно. Она быстро стерла их тыльной стороной ладони, будто кто-то мог увидеть. Всё внутри дрожало, как после падения. Надо домой. Эта мысль билась в голове с отчаянным упрямством. Дом, кухня, мягкий свет. Тео, наверное, уже приготовил ужин — что-нибудь простое, с запахом чеснока и масла. Он всегда так делал, после её смен. Там будет тепло, безопасно. Можно будет молчать, слушать, как тикают часы, и забыть, что несколько минут назад кто-то смотрел на неё так, будто она — не человек, а смысл его существования. Может, стоит перевестись в другое отделение. Она глубоко вздохнула и выпрямилась. Надо дожить до конца смены, дописать отчёт, дойти до выхода. Потом — дом. Только дом. Она ушла глубокой ночью. Больница осталась за спиной — мёртвый куб света среди темноты. Пэнси не аппарировала, хотя могла. Она любила эти ночные прогулки после смены: прохладный воздух, хруст шагов по мокрому асфальту, редкий лай собаки, и звёзды — всегда неподвижные и такие яркие. Обычно это успокаивало. Сегодня — нет. Она чувствовала, как город готовится ко сну. Дома неподвижно стояли, в их окнах теплился свет — жёлтые прямоугольники чьих-то маленьких жизней. Там, наверно, кто-то варил чай, кто-то читал перед сном, кто-то ругался из-за пустяков. А она шла, чувствуя себя лишней тенью между этими окнами. Холодный ветер поднимал ворот пальто, волосы прилипали к вискам. Вдруг она услышала тихий шорох подошв за спиной. Затем тихий вдох. Она обернулась — резко, почти с вызовом. Никого. Только темнота и редкие фонари, отбрасывающие длинные полосы света, в которых кружились серебристые пылинки. Показалось. Конечно показалось. После дежурств мозг не различает реальность, и воображение живёт отдельной жизнью. Она снова пошла, в этот раз быстрее. Мимо проехал старый фургон — фары на секунду ослепили, и в их свете на витрине аптеки мелькнуло её отражение. Она отвернулась, но сердце почему-то сбилось с ритма. Через квартал опять шаги. Чуть быстрее её собственных. Или это эхо? Она остановилась, прислушалась. Тишина. Только капли падали с карнизов, только воздух шумел в ушах. Но спина всё равно ныла — будто чей-то осторожный взгляд скользнул и исчез. Паранойя — обычное дело после тяжёлой смены. Она продолжила идти, но теперь не смотрела по сторонам. К дому, где Тео, должно быть, уже задремал на диване, не дождавшись её. Но чувство чужого присутствия всё не уходило. Будто кто-то шел где-то рядом, не касаясь, но шагая в унисон. Пэнси разбудила Тео, когда дверь хлопнула чуть громче, чем она хотела. Тот резко поднял голову с дивана — глаза сонные, но настороженные, а кудри вздрогнули, как живые, в такт его движению. Она остановилась в прихожей, глядя на него — сонного, в старой футболке, с одеялом, сбившимся на пол. От кухни тянуло запахом жареного мяса, подрумяненного хлеба и вина. На столе стояли две тарелки, бутылка, открытая заранее, свеча, догоревшая до половины. Пэнси почувствовала, как усталость медленно выходит из тела, будто её выжали изнутри. Она прошла через комнату мягко, почти на цыпочках, и опустилась рядом с ним. Тео сонно улыбнулся, не сразу открывая глаза, — просто протянул руку и, как всегда, обвил её талию, прижимая ближе. Его ладонь была такой надежной и тёплой. Он глубоко вдохнул, уткнувшись носом в её волосы. — Ты пахнешь больницей, — пробормотал он вполголоса, почти шутливо. Пэнси тихо рассмеялась, но звук получился какой-то надломленный. Она провела пальцами по его волосам, чувствуя подушечками тёплую кожу головы, — и на мгновение всё стало прежним: только они, еда и тепло. Только сердце всё равно билось чуть быстрее, чем должно было. Пэнси села за стол, обхватила ладонями кружку с вином, будто грелась об неё. Тео налил себе, подвинул тарелку поближе. Радио тихо шуршало на фоне — чей-то бархатный голос вполголоса говорил о погоде и дорожных пробках, потом заиграла мелодичная песня. — Тяжёлый день? — спросил он, не глядя, пока разливал подливу по тарелкам. — Как всегда, — ответила она. — Хотя, если честно, немного… странный. Тео резал мясо, поддевая кусочки вилкой, а Пэнси нервно вертела бокал в руках. — Пациент тяжелый один… В последние дни всё чаще теряет связь с реальностью. — Что значит «тяжёлый»? — спросил Тео, насторожившись. — Он… эмоционально нестабилен. Путает людей, ситуации. Иногда кажется, что вспоминает прошлое, но всё искажает. — Пэнси остановилась, подбирая слова. — Сегодня он… воспринял меня не так, как должен был. Тео замер, нож опустился. — «Не так» — это как? — Просто… неправильно, — сказала она. — Такое случается. Пациенты иногда переносят образы тех, кто им дорог на тех, кто рядом. Он посмотрел на неё внимательно, с какой-то непрошеной тенью беспокойства. — Ты ведь не одна там, да? — Конечно, не одна. — Пэнси попыталась улыбнуться. — Всё под контролем. — А ты всегда так говоришь, когда не под контролем, — тихо сказал Тео и положил ладонь поверх её руки. — Я знаю этот тон, Пэнс. Она чуть вздрогнула, но не убрала руку. — Всё в порядке, — повторила она почти шепотом. Радио тихо играло что-то старое, с хрипотцой. За окном шелестел дождь. Тео отпил ещё вина. — Ты слишком вовлекаешься, — сказал он спокойно. — Вечно тянешь всё на себя. Когда-нибудь ты просто не выдержишь. Звук вилок и лёгкое шипение дождя за окном создавали уют. Вино согревало, разливалось мягким жаром по телу, а мир за стеклом будто растворился в этом тихом, тёплом вечере. На радио заиграла старая песня — медленная, с чуть хриплым женским голосом, тянущим слова будто сквозь сон. Тео откинулся на спинку стула, посмотрел на неё и чуть улыбнулся. — Потанцуем? — спросил он. Пэнси тихо рассмеялась, не сразу поняв, серьёзен ли он. — Здесь? На кухне? — А почему нет? — он встал, обошёл стол и протянул руку. Она поколебалась секунду, потом всё же поднялась. Алкоголь приятно отдавал в голову. Она вложила ладонь в его руку, и он мягко потянул её ближе. Пол был прохладный, но от Тео шло приятное и спокойное тепло. Они двигались медленно, почти не танцуя, просто покачиваясь в ритме музыки. Радио потрескивало, за окном моросил дождь, и всё это казалось каким-то заклинанием, которое возвращало жизнь на место. Пэнси уткнулась лбом в его плечо, глубоко вдохнула — он пах домом: деревом, вином и чем-то очень своим, знакомым. Она улыбнулась — впервые за день по-настоящему без мыслей о больнице. И вдруг — вспышка. Молния полоснула небо, осветила комнату белым холодным светом. Пэнси вздрогнула и боковым зрением заметила движение — в окне, прямо за ними, будто чья-то тень стояла снаружи, наблюдая. Она резко повернула голову, вырвалась из танца, глядя в стекло. За окном — только дождь. Капли скользили по стеклу, отражая их силуэты, как два смазанных пятна. — Что такое? — спросил Тео, оборачиваясь. Пэнси медленно покачала головой. — Показалось. Он снова обнял её и притянул ближе. Пэнси читала книгу, лёжа на боку. Страницы шуршали едва слышно, перемешиваясь с ровным дыханием Тео. Он уже спал, уткнувшись носом в подушку, волосы растрёпаны, губы чуть приоткрыты. Она дочитала абзац, зевнула, посмотрела на часы — стрелки подползали к двум. Радио на кухне уже давно умолкло, оставив после себя только шёпот дождя за окном. Пэнси закрыла книгу, положила её на прикроватную тумбочку, наклонилась и мягко поцеловала Тео в макушку. Он что-то неразборчиво пробормотал во сне и потянулся ближе, обнимая её на автомате, как всегда. Она улыбнулась — едва заметно, устало. Потянулась к выключателю, щёлкнула. Комната погрузилась в мягкий полумрак, где свет от улицы едва касался их кровати. Пэнси легла рядом, положила руку ему на грудь, чувствуя ровное, тёплое биение сердца. Ещё миг — и сон накрыл её целиком. Пэнси проснулась от странного ощущения. Сначала она не поняла, что именно её разбудило: может, шелест дождя за окном стал громче, может, Тео шевельнулся. Комната была тёмной, только слабый лунный свет просачивался сквозь щель между шторами. Что-то тёплое стекало по щеке. Она машинально провела рукой по лицу, зевая, и почувствовала влажность. Сон ещё держал её. Пальцы слиплись. Запах сладковатый и металлический заполнил всю комнату. Она медленно отняла руку от лица и посмотрела. В лунном свете кожа блестела тёмно-красным. Кровь. Секунду — просто ступор, ни звука. Потом она рванулась, села на постели. Одеяло было тяжёлым, влажным. Что-то липло к ногам. — Тео? — прошептала она, но голос сорвался. Он не ответил. Пэнси опустила взгляд. Лунный свет падал под углом, выхватывая из темноты отдельные пятна — подушка, ткань, его плечо. Всё залито вязкой жидкостью. Она села, дрожа, кровь стекала с ладоней, оставляя пятна на простынях. Пэнси закрыла рот ладонью, чтобы не закричать. И в тот момент, когда луна вышла из-за туч, осветив всю комнату, она увидела — на простыне, рядом с собой, в той самой позе, в которой он засыпал, лежал Тео. Глаза открыты. А вокруг — красное море, тёплое и бесшумное. Пэнси застыла, не в силах поверить в то, что видит. Несколько секунд она просто смотрела — на белую подушку, уже впитавшую слишком много красного, на неподвижную линию его шеи. Потом что-то щёлкнуло внутри, и тело само двинулось. Она опустилась к нему, колени хлюпнули в тёплой жидкости, рука дрожала, когда она коснулась его шеи. Кожа была ледяная. Ни дыхания, ни пульса. — Тео… — прошептала она, не узнавая свой голос. — Тео, пожалуйста… Пальцы соскользнули, и тогда она увидела — под подбородком, в складке кожи, тянулся тёмный разрез. Сонная артерия. Кровь должна была бить фонтаном, но, похоже, это случилось давно. Пока она спала. Пока она спала рядом с ним. Мир сузился до звука её собственного дыхания. Комната качнулась, стены стали чужими. — Нет… нет, нет… — Пэнси всхлипнула, сжимая его руку, холодную, уже неподвижную. В тот же миг воздух вокруг задрожал, вспыхнул серебром, и в комнату ворвалось свечение. Пэнси вздрогнула, закрыв глаза от ослепительного света. Перед ней, словно прорезая тьму, появилась серебристая ласка. Её шерсть сияла так ярко, что стены комнаты покрылись дрожащими тенями. Голос Милли был прерывистым, испуганным, словно пробивался сквозь помехи: — Поттер сбежал! Берегись, Пэнси! Единственное место, куда он мог пойти — это… Фраза оборвалась, будто её кто-то перерезал. Ласка замерла, насторожилась, а потом рассыпалась в воздухе серебряной пылью. Тишина навалилась так резко, что звуки дождя за окном показались слишком громкими. Капли били по стеклу частыми, нервными ударами. Пэнси стояла посреди комнаты, вся в крови, с бешено колотящимся сердцем. И вдруг — снова вспышка. Молния полоснула небо, разорвав темноту белым, мертвенным светом. На секунду всё вокруг стало плоским, как снимок. В углу, там, где тень от шкафа сползала по стене, стоял силуэт. Мужчина. Пэнси не успела вдохнуть — глаза сами нашли знакомую деталь: блеск круглых очков, короткое отражение света, будто две маленькие луны в темноте. Она знала. Это был он. *** Пэнси медленно открыла глаза. Яркий свет прорвался в сознание, как нож, больно и ослепительно. Она застонала, попыталась отвернуться, но не смогла — руки не слушались. Кожа тянулась, ремни впивались в запястья. Капельница медленно капала, издавая ровный звук. Рядом кто-то спал. Мужчина, сидящий на стуле у её кровати, голова опущена, тень падала на лицо. Пэнси дёрнула руками — напрасно. Только металлический скрежет кровати и шуршание ремней. Она тихо всхлипнула. Мужчина проснулся. Поднял голову. И она увидела Поттера, убийцу Тео. Ужас подступил мгновенно, остро. Сердце ударило в виски, тело будто обожгло изнутри. — Не подходи ко мне! — сипло сорвалось с губ. Он медленно встал, сделал шаг к ней. — Всё в порядке, Пэнси. Всё хорошо, я рядом, — сказал он мягко, как будто боялся сломать её. — Убийца! — закричала она, изо всех сил пытаясь освободиться. — Ты убил Тео! Ты убил его! Пальцы сжались, ногти впились в ладони. Гарри опустился рядом, попытался дотронуться до её плеча, но она отшатнулась, глаза её обезумели, залились страхом. Он заплакал. Слёзы катились по щекам, и он всё равно гладил её по голове, будто это могло хоть что-то исправить. — Это неправда, — прошептал он, — это неправда, Пэнси… В палату быстро ворвались санитары. Один зажал ей руки, другой поднёс флакон. Горькое зелье разлилось по горлу, тело обмякло. Перед тем как провалиться обратно в сон, она услышала, как громко хлопнула дверь. Но не до конца — дверь осталась приоткрытой. — Когда она придёт в себя? — голос Поттера дрожал, почти срывался. — Почему она всё время кричит, что я убил Тео? — Мистер Поттер, — голос врача был спокойный, холодный, усталый. — Это видение ей внушали на протяжении года. Повторяющиеся заклятия Круциатуса, образы, ложные воспоминания. Боюсь, восстановление памяти… невозможно. Потом звук шагов — быстрых, удаляющихся. Дверь снова хлопнула, и воздух в палате сжался. Тот, кто сказал, что после войны начинается светлая полоса, лгал. Пэнси уже давно не верила в то, что когда-нибудь сможет почувствовать покой. Но, кажется, утро снова обещало что-то похожее на привычность. Она пришла на смену, переоделась в голубую, чуть выцветшую форму, заправила волосы под шапочку и, как всегда, залпом выпила кофе. Горячий, горький, с металлическим привкусом — вкус, без которого день не начинался. Пэнси, как и каждое утро, направилась к своему пациенту. К своему любимому пациенту. В палате было тихо, пахло спиртом и влажной тканью. Гарри спал, повернувшись к стене, дышал ровно и спокойно. Пэнси остановилась у двери, слушая этот размеренный звук, потом подошла ближе. — Ну что, как самочувствие сегодня? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал мягко. Он открыл глаза. На секунду в них мелькнуло что-то, что она не успела понять — усталость, нежность или узнавание. — Как только тебя увидел, — тихо сказал он, — сразу стало лучше. Мир за окном просыпался, а Пэнси так и осталась в этом утре — навсегда.