Просто Аяна

      Миура Аяна — хафу и одна из восходящих звёзд театра «Ла-Лалай».             Что-то дикое для японского шоу-бизнеса. Исключительный феномен, который случается раз в десятилетие — и, как правило, сгорает в два раза быстрее.       Миура.       Так её называют фанаты — с придыханием и влюблённым взором.             Так её называют режиссёры — с гордостью и приподнятым подбородком, добавлял ласковое «-чан».             Так её называют журналисты, готовые без мыла залезть в самую душу, лишь бы выудить новый заголовок.             Аяна — так зовёт её Химекава, когда забывает, что они соперники.             И что она его на дух не переносит. Готова с приторной улыбкой снизойти даже до насилия — лишь бы брюнет не открывал рот в её присутствии.             Её имя начинается с иероглифа "Ая" — означающего любовь. Словно насмешка для неё самой.             Любовь она, безусловно, играет — безупречно. Особенно когда камеры включены или зритель перед ней.             Любовь к коллегам и друзьям, любовь к фанатам, к родителям, даже к щенкам.             Русоволосая старается играть и любовь к своей внешности — к своей второй, жгучей, испанской крови.             Словно в немом протесту обществу старается отличаться от японских стандартов для девушек.             Красная вызывающая помада, что с каждым прожитым годом, кажется, становится всё ярче; контуринг, выделяющий вырезанные будто из мрамора скулы; тёмные тени, заставляющие обратить внимание на большие, ярко-изумрудные, обведённые чёрным ободком глаза с двойным веком.             Единственная вещь, что говорит о её второй, японской половине.             Как и макияж, одежда подчёркивает её статус и характер.             Дорогие ткани, безупречный крой, но с вызовом: вырезы чуть смелее, чем принято, длина юбки — на грани, силуэт подчёркивает линию плеч и спины.             Всё продумано так, чтобы казалось случайным, — но на деле это идеально рассчитанная игра с вниманием.             Цвета — глубокие, насыщенные, словно она хочет поглотить весь свет, что обычно достаётся декорациям.             И когда она идёт по сцене или коридору, одежда шепчет о её характере: смелость, уверенность и вызов одновременно.             Вся эта внешняя роскошь и тщательная работа с образом — как щит, как маска.             Она обыгрывает каждый взгляд, каждый жест, но Тайки видит чуть больше: внутри — горечь и желание одобрения, которое никогда не скажется вслух.             Тщательная, выверенная годами практика неприязни к собственной внешности и былой зажатости — не исчезла.             Она не перестала комплексовать.             Просто спрятала это глубоко внутри, как и полагается знаменитости: быть идеальной, внимательной к каждой детали, недосягаемой.             И всё это — под красной помадой, под точной линией скул, под дорогой тканью, под каждым взглядом, который она ловко направляет, будто расставляя шахматные фигуры на сцене.             Актёр любит выводить коллегу из равновесия, играть с тонкой гранью блестящей глянцевей итекеткой фасада, за которым она скрывает настоящие чувства.                   А она — бесится. Прекрасно понимает, что этот самодовольный ублюдок за десять лет их совместной работы застал её в самый пик ненависти к себе.             Возможно, он и правда тот самый вечный пассивный идиот, каким его считают: без увлечений, кроме красивых девушек и сцены.             Но они ошибаются.             Глубоко внутри он — энергетический вампир, присосавшийся к своей коллеге ещё с тех пор, как им было двенадцать.             — Опять опаздываешь, — сухо замечает напарница, листая сценарий с ленивой грацией и даже не поднимая взгляда, когда парень усаживается рядом, вытягивая шею, чтобы найти своего опекуна. Тот наверняка, как только заметит его, отчитает. — Тоширо-сан пообещал спустить с тебя три шкуры, как только явишься перед его глазами, разгелдяй. Советую самолично вырыть себе могилу и умереть. Менее болезненно будет. Из-за чего хоть такая задержка? Небось вновь посещал частный бар? И наверняка отдыхал вновь в компании симпатичной модели или актрисы.             В репетиционном зале было шумно: труппа, подобно единому живому организму, дышала в предпраздничной обстановке.             Кто-то взволнованно перечитывал реплики, то и дело заламывая пальцы. Кто-то болтал, позволяя над собой порхать примеркам, словно феям, творящим волшебство. Кто-то уже ждал следующего акта.             Осветители спорили над расстановкой прожекторов, костюмеры носились с тканями, ассистенты проклинали судьбу и друг друга, а кто-то из оркестра без конца проигрывал один и тот же такт.             По-хорошему, Химекаве тоже стоило бы готовиться, но, глядя, как в этом хаосе, подобно мягкой ряби в море, безмятежно сидит Миура, он не мог пройти мимо и нарушить её спокойствие крупным булыжником.             — А что, ревнуешь? — вопрос несерьёзный, пропитан насмешливостью.             Аяна кривит правильные губы, всё так же накрашенные в красный, и дарит выразительный взгляд с добрым желанием ему — убиться.             — Не неси бред, Химе-чан. Ты и так особо умом не блистаешь вне сцены, а подобные глупости и вовсе тебя не красят, — он лишь ухмыляется, ни капли не обижен на очередную порцию яда в бархате.             Наверняка русоволосая была обратного мнения — раз уголок губ дёрнулся вверх, но так и не позволил плотоядной улыбке довольства расцвести во всей красе.             Созерцая местную экзотику, он позволяет себе чуть больше понаблюдать за ней, она невзначай поправляет ворот рубашки, он прослеживает, и замечает родинку, которую, вряд ли, кто-то другой заметил. Но тут же отдергивает себя, возвращая внимание к её профилю.             — Ну да, не всем же быть такими идеальными и восхитительными, как ты, Аяна.             Он чувствует, как тонкие пальцы замирают на ткани, сжимая её сильнее, мышцы напрягаются подобно струне. Прекрасно осознаёт: готова вырвать ему язык.             Снова он специально нажал на больную мозоль, от которой актриса не может избавиться как бы ни старалась вжиться в образ уверенности.                   Разумно ретируется, чувствуя вдогонку проклятья на испанском.             К несчастью для Тайки, проклятия от его персональной ведьмы работают с полной отдачей — и почти сразу за шкирку его ловит Киндаити.             Иероглиф "На" — означает зелень, ростки. Как горький зелёный чай, который она пьёт литрами и даже не морщится.             Однажды Аяна специально подсунула парню этот напиток. В тот день она была мила — как будто отношение щёлкнуло, и он стал для неё таким же, как все. Простой жест заботы о коллеге.             Наивно было полагаться на её благодушие.             Как только он сделал первый глоток, челюсть свело до боли, слёзы выступили на глазах. Чудом не подавился и не выкашлял вместе с неприятным вкусом собственный дух.       Может, она пыталась его убить?       — И как ты эту мерзость пьёшь? — морщится брюнет, рассматривая бутылку в руках, словно оружие массового поражения.             Русоволосая легко пожимает плечами и мурлычет буднично, но лукавый огонёк зелёного пламени в очках выдает её удовольствие от реакции юноши:             — Так же, как и тебя, Химе-чан. Только чай куда приятнее, — пауза. Она откидывает голову, и пряди волнами скользят по открытой шее. — Тем более он полезен. Учитывая твой образ жизни, не помешало бы.             Он отмахивается и мысленно желает ей здоровья побольше.       И всё же, придя в пустую квартиру, первым делом заходит в гугл и читает о пользе зелёного терпкого чая.             Миура любит драгоценности. Её глаза загораются, как только она их видит, но носит немного ведь образ ломается под тяжестью ювелирных работ.             Она любит изумруд. Несколько раз он видел серьги, сделанные на заказ, и кольцо, подаренное Аканэ на день рождения.             Бес в юбке родилась в июле, и на день рождения он подарил ей кулон с тем же камнем, который она часто носит, но так и не сказала спасибо.             А Тайки и не надо — достаточно видеть подарок на её лебединой шее.             Иероглиф "Ми" означает число три.             Три издавна считается счастливым числом — символом целостности, единства и творчества.             Какое точное совпадение, думает Химекава, когда узнаёт об этом. Но когда Аяна счастлива?             Её глаза загораются, когда ею восхищаются, хвалят, гордятся, ставят в пример. Так было в детстве, так и сейчас мало что изменилось.             Но это счастье рушится мгновенно, стоит лишь сравнить её игру с игрой кого-то другого. Особенно — Тайки.             Губы тут же поджимаются, на лице проступает искусственная улыбка, пока она молчаливо кивает, слушая ненужные наставления.             В такие моменты она ещё сильнее себя ненавидит и завидует. Желчь подступает к горлу, готовая вырваться наружу.             Но она стойко держится. Прекрасно осознаёт свою проблему и с ещё большим усердием пытается сжечь комплекс неполноценности в огне рациональности.             Она не выносит, когда кто-то касается её сценария.             Даже если просто передвинуть тетрадь на столе — среагирует, будто ты влез в её голову. Маска тут же трескается. Она терпит, но если это делает Химекава — душевное равновесие рушится:             — Положи обратно, — чеканит она, кидая презрительность из под ресниц.             Тайки специально сворачивает сценарий в трубочку и делает взмах, словно шпагой. Старается пересилить желание взглянуть на свою жертву, которая явно теряет самообладание.             — Иначе что?             — Иначе я забуду, что ты одна из главных визитных карточек «Ла-лалай», и получишь по своей мордашке так, что фанаты не узнают.             На угрозу он лишь хмыкает и протягивает сценарий обратно.             Она вырывает его рывком, тут же расправляет и бурчит себе под нос на испанском:       — Estúpido.       Актёр замечает странную закономерность: чем хуже у неё день — тем алее помада.             Иногда она подкрашивает губы трижды за вечер.             Она может смеяться, когда злится, — но это завораживает. Слишком правдоподобно звучит, словно звон серебряного колокольчика.             В общем, хоть Аяна и старается убить негатив в себе с корнем — злые эмоции всплывают, как труп в море.             Иероглиф "Ура" означает — залив, бухту, побережье.             Место, где всё успокаивается, где волна гаснет.             Но Миура — не залив. Она — шторм.             И всякий раз, когда Химекава оказывается рядом, его тянет в этот шторм.             Сцена, на которую они выйдут через десять минут, требует любви. Настоящей, всепоглощающей.             Он знает, что Аяна ненавидит подобные сцены. Не потому что не умеет играть чувства — наоборот. Она делает это слишком хорошо.             — Тебе стоило бы хоть раз сыграть искренне, — говорит он тихо, склоняясь ближе, чем положено.             — Я всегда играю искренне, — её голос почти шёпот, но холодный, как лезвие ножа, готовая подвинуть по коже.             — Нет, Аяна. Ты просто хорошо врёшь.             Она поворачивается. В её взгляде отражается прожектор — чистый свет, режущий глаза.             — А ты, Химе-чан, всё ещё думаешь, что правда делает тебя особенным? Напомнить, кем мы являемся?             — Думаю, — он чуть улыбается. — что именно ложь делает тебя красивой.             Минутка безмолвия. Лишь взгляд — пронзительный, пытающийся залезть в голову, лишь бы понять, чего он хочет, этот давний шип в заднице.             Кто-то зовёт их к сцене.              Она проходит мимо, задевая его плечом, и бросает не оборачиваясь:             — Тогда смотри внимательно, Химе-чан. Сегодня я снова заставлю всех поверить. Даже тебя.             Он ей не верит — но всё же следует.             В сцене, где он должен схватить её за запястье, пальцы неприлично долго задерживаются. Для других — почти невидимо.             Но Аяна замечает. И впервые улыбается ему искренне, не по сценарию.             — Хочешь, разберу твоё имя по иероглифам?             — Только если тебе нечем заняться, по-видимому.             Он пропускает шпильку мимо ушей:             — «Ая» — любовь.             — Глупость.             — «На» — зелень, ростки.             — Допустим. И что дальше? — она картинно приподнимает брови, словно живое воплощение искусства.             — А вместе — ты.             — Очень глубоко, Химе-чан. Логика прям на дне океана.             — Ну, «ура» ведь значит «залив». Там и место для таких, как ты.             — Тогда знай, что я потяну тебя за собой. Кормить рыб будем вместе.             — Не сомневался в тебе.