Часть 1

Вопль настолько громкий и пронзительный, что воздух, казалось, пронзил гром, разнесся по всему монастырю. Может и за его пределы. Люди так не кричат. Есть сны, о которых не хочется даже вспоминать. Стакан воды полетел с тумбочки вниз, следом несколько белых таблеток, они упали на пол с тихим стуком. Кто-то тяжело, прерывисто дышал в темноте, поднимаясь с кровати. Не чувствуя холода из открытого окна, дул ветер, заставляя ночную рубашку колыхаться, он глотал воздух, держась за голову, шатаясь, как будто пьяница после очередной гулянки. В темноте светились, мерцая, два зеленых глаза. Не дойдя до стола, он рухнул на пол, продолжая корчиться от боли. Вокруг были сплошь звуки: скрипение, шорох, чьи-то крики, скрежет, вопли, и мысли давно пропали в этой бесформенной, громкой куче. Он зажимал уши, но чем крепче сжимались белые ладони, чем сильнее выпирали от напряжения вены на руках, тем громче становилось всё. Каждый шелест, колыбель хаоса вокруг неупокоенного. Он снова был там, в сотый раз был там, он был там, он снова чувствовал, как шея ломается, как последние надежды уходят далеко, туда, куда на своих двоих не дойти. — У меня нет сына. Утверждение без доказательств не может считаться правдой! Утверждение без доказательств не может считаться правдой, утверждение без доказательств не может считаться правдой, утверждение без доказательств не может считаться правдойнеможетсчитатьсяправдойнеможетнеможетнеможетможет… Весь дрожа, словно чувствуя бесконечный лёд вокруг, парень задыхался, но не мог убрать рук от ушей, словно кто-то держал их там, сжимал запястья, оставляя красные следы и синяки фиолетового цвета. Ему нечем дышать. Чужая когтистая чёрная рука сжимает его глотку, из ниоткуда, из ничего смотрят два раскаленных угля, два глаза, два узких зрачка, ненависть в чистом виде льётся из них на него, и он сгорает и замерзает на месте одновременно. Расправленная кровать стояла на ушах. Подушка лежала на полу с другой стороны, книга, упавшая на пол издавала липкий шелест, одеяло покосилось, свисая набок, и на белой простыни чётко темнели пятна чего-то почти чёрного… подросток закашлял, глаза наполовину закатились. — И это — зелёный ниндзя? Герой Ниндзяго? Ты больше похож на плачущего ребёнка! Нет, он не плачет! Не плачет! Он не ребенок! — Привлекает чужое внимание? — Наверняка! Все же знают, как он любит «посмотрите на меня! Я такой несчастный! Меня все бросили!» И правда, жалкое зрелище, надо было давно убрать лишнюю шестерёнку из слаженного организма. Юноша задергался, пытаясь подняться, хотя бы сесть, но когда новый голос присоединился к «разговору», сжался на полу в комочек, закрывая лицо, прерывисто, с страшным гортанным воплем втягивая в себя воздух. — Ничтожество! Голоса до боли знакомые. Его корчит в агонии, тело сжимается, напрягается как в самой страшной битве. В голове все звуки отдаютсся гулом и шумом, затмевающим его самого. — От тебя нету пользы! Хрипит. Ногтями вцепляется в пол, оставляя длинные неровные дорожки, но ногти ломаются, кровь медленно стекает с пальцев на пол. Но Ллойд не чувствует ее железного запаха, не чувствует ее вкуса, не чувствует… — Как ты мог быть так наивен?! Глаза намокают, он закрывает лицо руками, давится слюной, дрожит, как от холода. — Ведёшь себя, как дитя! Жалкое дитя! Сжимается на полу снова, уже не пытаясь сбежать. От них не сбежать. От себя не сбежать. Ллойд не выдерживает, снова издаёт громкий вопль, уже свой, надеясь чем-то до ужаса напуганным внутри, что это отпугнет их. Но вместо вопля выходит мычание, жалобное, тянущееся и ломающееся, как ночная песня монстра мертвому телу человека. И Ллойд давится скопившейся во рту слюной, давится, не может сделать вздох… А голоса, после короткой паузы, заходятся смехом, громко и беспощадно рассказывая друг другу без остановки или порядка, что они видят сейчас. Несмотря на то, что они говорят одновременно, их слова сбиваются в сплошной гул, становятся еще сильнее, еще пронзительнее, и Ллойд, кашляя, бьёт себя по груди, пытаясь сделать вдох, пытаясь сделать хоть что-то! Но их голоса уже давно громче его собственного… тело корчится в судороге, его передергивает с головы до ног, волосы на голове встают дыбом, мурашки стаей бегают по коже, вдоль позвоночника, замораживая… Он хрипит, хватается за воздух, тянется наверх, с трудом различая, как его хватают, грубо и быстро, одним движением придавая деревянному телу сидячее положение. Кто-то другой точно так же держит под руки. Глаза Монтгомери бешено вращаются, он дёргается в очередной раз, ногой отпихивает кого-то. Вопит. На этот раз по-настоящему. — Никто! Слабак! Жалкий ребёнок. От холода из глаз текут слезы, он снова заходится едким кашлем, чувствуя, как не может сделать вдох. Хриплый вой рвётся наружу, лёгкие трескаются в осколки. — Ты заслужил это. — Нет… нет… — это стон, это мольба, он умоляет их прекратить, умоляет помиловать. Их слишком много, рук и глаз… все держат крепко, не выпуская, удаётся только двигать головой, бешено мотать шеей, смотря широкими от страха зрачками… они что-то говорят, быстро и беспокойно, будто им есть дело. Кому может быть до него дело? Ему слышится… просто неправильно слышится… снова путается в голосах, головах, не понимая пространства вокруг. Ллойд кусает кого-то за ладонь, выгибается в спине, и слышит, слышит и ничего не может сделать. — Слабак, урод, монстр! Монстр! Думаешь, папочка придёт тебя спасти? Думаешь, он помнит про тебя? — У МЕНЯ НЕТ СЫНА. — Прости, малыш, но у меня другие планы… — Это всё из-за тебя! Из-за тебя! Они мертвы, и это твоя вина! Воздух врывается в лёгкие, и уходит тут же. И Ллойд, в панике, в попытке себя защитить, вновь кричит, отбивается, шипит, дерется и пытается навредить, и громко, пронзительно, оскалившись, вопит в пустоту, пытаясь уйти от чужих прикосновений, он пытается сбежать снова, как жалкий трус… Мимо ушей скользят слова. Они чёткие, двоящиеся снова и снова, как изображение в поломанном зеркале… Ллойд ненавидит зеркала. Каждый раз, когда смотрит, видит чужое отражение, чужое лицо… Силы иссякают. Он просто жалкий ребёнок, оказавшийся не в том месте, не в то время… он не может больше сопротивляться… Звуки не стихают. У него польётся кровь из ушей, или рта, носа, из всего, что может кровоточить… Он не понимает, что устал. Только, что больше не может сражаться. Под нос суют что-то едкое, когда он уже не может пошевелиться, только судорожно дёргается, вдыхая воздух и выпуская нечленораздельные звуки вперемешку с сдавленным воем. Ядрёный запах спирта проникает в нос, заставляя вздрогнуть. Убрать голову не выходит — его держат, так, что даже отвернуться не выходит. Каждая нога и рука в чьей-то хватке, со спины тоже держат, не давая отклониться назад, и голова… Впереди меркнет всё. Кто-то зажигает свечу, и ставит её на тумбочку. Ллойд едва видит, как он это сделал, у него нету в комнате спичек… Они не стихают. Ни на миг. Уши зажимают руками, но он не просто думает — уверен, что звук идёт изнутри, и если не отвечать своим, то его разорвёт на части, как шар с водой… упавший на пол. Лицо отпускают, а потом берут в руки, уже не так крепко или сильно. В рот что-то вливают, перед этим раскрыв челюсти и положив что-то внутрь. Он выплевывает, почти срабатывает рвотный рефлекс, но тяжёлую голову приводят в неподвижное положение, сжимая с двух сторон до боли. Не имея возможности пошевелиться, Ллойд ощущает панику и желание биться, пока это не закончится. Он шипит и скулит одновременно. У парня все ещё плывёт перед глазами, и сфокусировать взгляд не выходит. Голоса не утихают ни на миг, они спорят, а тем временем вокруг тоже спорят… у него всё дрожит от страха. Нечеловеские уши прижимаются к голове, и тем не менее, крики не стихают, лишь отражаются от разбитого стекла, возвращаются к нему и снова отражаются… как в комнате смеха, где все отражения показаны неправильно… Глаза закатились. Когда в рот снова что-то ввели, но с помощью шприца, выдавив куда-то в глотку содержимое, противно горькое на вкус, сопротивляться не вышло. Он проглотил, с трудом, давясь, но проглотил… В своей жизни он пережил несколько взрывов. Сносящих части тела, лопающих барабанные перепонки… и состояние контузии после взрыва похоже на… Это. В ушах звенит. Пошевелиться не удаётся, даже когда сотни рук отпускают, оставляя лишь две — тёплые и по своему… твёрдые, и все слова, сказанные вслух и про себя, плывут, становясь гулом. Медленно очертания из пустоты становятся все чётче. Всплывают лица. Голоса. Цвета. И глубоко в щелках глаз, он знает, засел страх зверя, пойманного в клеть. Последний рывок, чтобы преодолеть грань… Пустота. …       …?             …! ...... … … … … …!                   … … …                         …                               …?                                     …?..                                                 !!! … Мир показался серым, когда он открыл глаза. Слабо дернувшись, как после удара током, подросток поднял дрожащую руку к потолку с нарисованными на нем звёздами. Линии становятся достаточно разборчивыми, чтобы он понял, где он… что вокруг и кто вокруг… Пересохшие губы треснули, когда он вдохнул ртом. Потом перевёл болезненный взгляд на того, кто держал. Зелёные глаза так же светились в полумраке. Никто не решился зажечь полный свет, а свечи едва хватало, чтобы лицо зелёного ниндзя было видно. Тем не менее, тот, кто его бережно держал, почти что обнимая… Губы трескались от обезвоживания. Ему нужно выпить что-нибудь. Он смотрит. Потом открывает рот, с хрипом начиная говорить. — Кх… Кхоу…л… — придыхание портило звуки. — Во…да… — горло пересохло напрочь. — Ллойд! Ты пришёл в себя… слава Первому Мастеру… — послышался вздох. Промычав что-то, зеленоглазый снова ощутил слабость, когда попытался сесть, чтобы взять быстро появившийся стакан с водой, в глазах мгновенно скутался мрак, и, если бы Коул отпустил стакан, тот бы упал. А кому хочется убирать осколки… можно поранить пальцы. Снова шевеления. Удар по щеке заставил мгновенно дернуться из сна, резко выныривая. — Ллойд, не закрывай глаза! — строго приказал старший, отдавая стакан кому-то, а сам без особых затруднений поднимая лидера команды на руки и усаживая на кровать. Если бы не постоянное придерживание, Ллойд бы пал и с неё, но на этот раз его просто не выпустили, поддерживая. Такая слабость была свойственна после… Кошмарных затрат сил на то, чтобы вырваться из клетки глубокого сна. Перед глазами летают мушки белого цвета, кое-где по краям зрения искры мелькают, как остатки фейрверка. Когда он в последний раз смотрел на фейверк?.. Ему помогают выпить воды. В буквальном смысле, делают за него всю работу, осталось лишь глотать, чувствуя, как что-то протекает мимо и по подбородку вниз. Так и хочется закрыть глаза, но как только веки начинают слипаться, а тело терять силу, около уха щелкают. Ему нельзя спать сейчас. Наконец-то смоченные влагой губы двигаются более спокойно. Ллойд дышит носом, медленно и размеренно, забинтованными пальцами одной руки теребя тонкий шелковистый пододеяльник. Он молчит. Знает, почему все проснулись… Его разбудил тот же крик. Едкая горечь и чувство вины накрывают, как очередное цунами. Кровать проминается. Рядом садится Кай — Ллойд смотрит в пол, но знает, что это он. Лёгкий удар в плечо. — Эй. Ллойд молчит, продолжая смотреть в никуда. Уголки губ опущены, полузакрытые веки, волосы хаотично образуют челку, спадающую тенью. — Ну ты напугал нас… представляешь, даже Зейн проснулся. — неуместный смешок. Тем не менее, ответ приходит. Не на эту фразу, но приходит. — Глубже и глубже. — бесцветно произнёс парень. Сжал пальцы до хруста и наконец поднял голову. — Почему я просто не могу быть нормальным… Неоново-зеленый цвет жёстко, но тускло освещал комнату. Снова молчание. Они дают ему говорить. Хотят объяснений? — Они зовут… обвиняют. Полны ненависти. Он тоже там. Я уже давно ему не нужен… если бы был… — Ллойд… — за руку мягко берут. На ладонях и пальцах бинт. Скорее всего, юноша был без сознания долгое время. Какой стыд. — Он бы не решил уйти, если бы… — шепот, который даже сидящий рядом не смог разобрать. — Но он меня бросил. — уже не обезвоженный шелест, как раньше, уверенность твёрдая, как камень, вышла из глубин. Ллойд сжал губы, чувствуя, как щиплет в глазах. — Ллойд… это просто сны. — на другое плечо легла рука, Кай развернул его к себе, легко и аккуратно. Карие глаза смотрят с сочувствием и жалостью. — А я — просто сломанная игрушка судьбы. — но против глубоких карих глаз смотрят пустые, безэмоциональные — зеленые. Пустота, казалась, поселилась глубже, чем кошмары. — Это всё… моя вина. Было бы лучше, если бы я замёрз насмерть в той проклятой ледяной пустоши. Гипнобраи, Фэнгтпае, Пайтор. Эффект домино. Одна костяная табличка за другой, а давит это домино людей и тех, кто вынужден вечно жить с грузом скорби на своих плечах. — Нет… это не так. Не говори так. Объятие. Лёгкое и крепкое одновременно. Ему не хочется этого. Ему ничего из этого не хотелось… — Если бы ты умер ещё тогда…представь, как бы нам влетело от сенсея. — криво усмехнулся Джей, не видя ни удобного случая для шутки, ни способа как-то выкрутить ситуацию. Тут… не выйдет. — Оставить ребёнка на улице в горах… это… было глупо, знаешь, может это мы виноваты, что ты открыл эти гребанные гробницы? Ллойд снова ничего не ответил. Подросток проглотил накопившуюся слюну, прогоняя кровь в горле. Обнял Кая в ответ, перенося вес тела на него. Он не был их ответственностью тогда. Так что… кто угодно, но не они виноваты во всём этом. Ещё одно объятие со стороны, тяжёлый вздох. — Ллойд… расскажи, что было там. — попросил спокойным голосом Коул, чуть сжав чужое плечо. — Нет. Они уже знают, что ты слаб. Парень, вздрогнув, как от удара, быстро высвободился из объятий, а потом отвернулся. Вцепился в свои волосы, потянув длинные пряди, тут же чувствуя боль от этого. Зажмурился, а потом снова закрыл глаза, лицо руками, в своей агонии сведя брови вместе. — Я не могу. — мертво ответил он. Хочет. Всей душой хочет поделиться терзающими его вещами с другими, готовыми принять. Но не может. Ему держат рот на замке тысячи рук. Молчание. Только уже не его. — Есть вещи… о которых не то, что говорить… вспоминать не хочется. Он не видит, где кто стоит в комнате. Но слышит их дыхание. Тяжёлые вздохи. — Простите, что поднял вас. — смотреть на их лица не хочется. Не хочется ощущать вину ещё сильнее. — Мне правда жаль… Его уже не трогают. Просто поднимаются, знают, что стоит оставить одного, но в то же время сомневаются, что это... правда необходимо?.. Ллойд не выглядит как тот, кто любит одиночество. — Давай утром поговорим… ладно? — Зейн аккуратно предлагает решение ситуации, в которой неуютно всем. Не отрывая лица от своих рук, Ллойд кивает. А потом снова остаётся один. Комната кажется полумертвой. Он гасит единственную свечу и ложится на кровати, одной рукой держа самого себя за другую. Бинты топорщатся. Ллойд молчит. Стены молчат. Потолок смотрит в ответ, пытаясь проникнуть в голову. Глаза Монтгомери закрываются, и тело, ещё несколько секунд назад расслабленное, напрягается, как в битве. Глаза щиплет. Лицо искажается, и он издаёт первый рваный всхлип. Вещи, о которых не хочется думать, лезут в разум сами. Так настойчиво, будто это было их домом — было, пока что-то не изменилось. Они хотят вернуться. Ллойд закрывает лицо подушкой и гулко, сдавленно кричит, не в силах сдержать себя. Приглушенный звук раздаётся тихо-тихо… Только дети плачут после ночных кошмаров…