Пьяная моя любовь

— Мы собирались в выходные посидеть где-нибудь, что думаешь? — голос Джинни прозвучал слишком бодро, слишком нарочито, пока она перебирала кипу министерских отчётов. Звук шуршащей бумаги резал слух, как наждак. Гермиона медленно выдохнула, не отрывая взгляда от своей чашки. Кофе был уже холодным, на поверхности плавала маслянистая плёнка, отражающая потолок искажённым, серым пятном. Последнее время её кофе всегда остывал, так и недопитый. Она чувствовала эту усталость физически — тяжёлым свинцом в костях, тупой болью за глазами, постоянной дрожью в кончиках пальцев, которую она научилась прятать, сжимая кулаки. Работа давила бетонной плитой. Мать — её вечное, разочарованное фырканье по телефону, каждый звонок — как удар. Давили и эти дружеские советы, которые звенели в ушах фальшивым колокольчиком, призывая «менять жизнь», будто это можно было сделать, как поменять проклятую занавеску. — Не знаю, — её собственный голос прозвучал хрипло и отчуждённо, будто доносясь из соседней комнаты. — Я... честно говоря, не хочу. Воздух между ними сгустился, стал вязким. Гермиона почувствовала, как по спине пробежали мурашки — предчувствие очередного разговора, который она знала наизусть, как молитву отчаяния. — Тебе надо развеяться, — настойчивость в голосе Джинни зазвенела, как лезвие. — Он снова запрещает? Гермиона, хватит это терпеть! Он просто тянет тебя на дно, я же вижу! И тут что-то внутри Гермионы щёлкнуло. Не громко, а тихо и окончательно, как ломающаяся кость. Она резко отставила чашку, и кофе расплескался по столу, тёмными, похожими на кровь каплями. — Дело не в Драко, чёрт возьми! — её голос сорвался, став выше и острее, чем она хотела. Он прозвучал как крик в гробовой тишине их кабинета. — Почему, если я куда-то не хочу идти, если мне просто... если мне просто нечем дышать, ты сразу винишь во всём его? Джинни откинулась назад, будто от удара. Её глаза расширились от возмущения, в котором читалась неподдельная, обжигающая жалость. — А кого ещё винить? — выдохнула она, и в её шёпоте слышалось что-то горькое и безнадёжное. — Посмотри на себя! Ты таешь на глазах, как свеча. Ты не живешь, ты существуешь от одной его пьяной выходки до другой. Он высасывает из тебя всё, а ты... ты просто позволяешь это. Потому что иначе рухнет этот хлипкий карточный домик, который вы называете отношениями. Слова впились в Гермиону тысячью мелких иголок. Потому что в них была доля правды. Ужасной, горькой правды, которую она сама отказывалась признавать, прячась за работу, за усталость, за всё что угодно. Она сжала пальцы так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Да, он тянул её на дно. Но это дно было единственным местом, где она ещё что-то чувствовала. Где она была жива. Даже если эта жизнь была похожа на медленную, мучительную смерть. Тишину в кабинете, густую и зыбкую, разорвал настойчивый, визгливый трезвон. Гермиона вздрогнула, не от неожиданности, а от знакомого, тошнотворного спазма внутри. Она потянулась к сумке, движения её были выверенными, почти механическими, словно она разыгрывала этот ритуал в тысячный раз. Ещё до того, как пальцы нащупали холодный корпус телефона, она уже знала. В её контактах, если не считать рабочие номера и пару подруг, горело лишь одно проклятое имя. Она поймала на себе взгляд Джинни. Не просто раздражённый, а раскалённый докрасна, полный такого немого крика, что воздух будто загустел. Подруга скрестила руки на груди так плотно, будто пыталась удержать себя от того, чтобы вырвать у Гермионы телефон и разбить его о стену. Гермиона поднесла аппарат к уху. И сквозь гул в собственных висках услышала его голос. Не просто хриплый, а разодранный в клочья, тонущий в липкой, пьяной трясине. — Гермио... — его голос споткнулся о её имя, оборвался. И где-то на самой периферии сознания, в том холодном, ещё не захваченном хаосом уголке, её мозг с безжалостной чёткостью проанализировал факты. Пьян. Полдень. Снова. Эти три слова вонзились в неё, как ледяные иглы. Не удивление, нет. Знакомая, усталая горечь, подступающая комом к горлу. — Джин, — бросила она в пространство, сбрасывая вызов. Палец дрогнул на кнопке, и тишина обрушилась обратно, став ещё громче, чем был звонок. Она почувствовала, как волна злости от подруги накатила на неё физически, жарким, обжигающим ветром. — Отмени встречу с Шерри, — сказала Гермиона, поднимаясь. Голос её был плоским, пустым, будто выжженным. — Перенеси на следующую неделю. Мне надо отойти на пару часов. Стул с противным скрипом отъехал назад. — Твою мать, Гермиона! — Джинни вскочила, и её фигура казалась сейчас не просто возмущённой, а яростной, почти незнакомой. — Ты сейчас не пойдёшь к нему! Ты не бросишь всё и не помчишься, как собака на его пьяный зов, забросив работу! Гермиона молча, не глядя на неё, принялась закидывать в сумку папки, палочку, кошелёк. Движения её были резкими, отрывистыми. Было ли это глупо? До тошноты. Иррационально? Да, чёрт возьми, это было безумием на грани самоуничтожения. Но её ноги уже сами несли её к выходу, а всё внутри сжималось в один тугой, болезненный комок необходимости. По-другому она не умела. Или, что было страшнее, уже не хотела. — Извини... — выдохнула она шёпотом, уже у двери, чувствуя, как это жалкое оправдание застревает в горле, как пыль. Ответом ей был оглушительный хлопок. Джинни не просто захлопнула дверь — она врезала в неё магией с такой свирепой силой, что дубовая панель содрогнулась, а медная ручка задребезжала, словно в агонии. Гермионе на мгновение показалось, что дверь сейчас не просто закроется, а слетит с петель и рухнет ей на спину, хороня под обломками её последние остатки самоуважения. Но она уже не оборачивалась. Она просто шла — навстречу своему личному, вечному шторму, имя которому было Драко. Она аппарировала в поместье, и холодные, запылённые стены Малфоев встретили её гробовым молчанием. Воздух был спёртым, пахнущим затхлостью, дорогим алкоголем и отчаянием. Она нашла его в гостиной, сидящим на полу, в позе сломленного мальчика. В полумраке он был похож на призрака — бледного, неосязаемого. Не говоря ни слова, Гермиона опустилась рядом на колени, и в этот момент в нём что-то сорвалось. Он бросился к ней, как тонущий хватается за соломинку, вцепившись в неё с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Его тело билось в мелкой, неконтролируемой дрожи, а рыдания вырывались из груди хриплыми, надрывными спазмами, сотрясая их обоих. — Она умирает, и я ничего не могу сделать, — его голос был разорванным клочком бумаги, шёпотом, полным ужаса. — Что мне делать, если она умрёт? Я не хочу быть один. Я не выживу один. Я сгнию здесь заживо. Слова впивались в неё крючьями, знакомыми и болезненными. Это был не просто страх смерти матери. Это был страх остаться в одиночестве с самим собой, с тем монстром, которым он стал, и которого только она, казалось, могла хоть как-то терпеть. — Драко, — её собственный голос прозвучал приглушённо, пока она обнимала его, чувствуя, как влага от его слёз просачивается сквозь ткань её блузки. Это был ритуал: его падение, её объятия, затем наоборот. Порочный, бесконечный круг. — Ты не один. Но он уже рванулся дальше, в самую суть их адского танца, цепляясь за неё и одновременно раня. — Тебя... тебя нет! — он выкрикнул это ей в плечо, его пальцы впились ей в спину, почти причиняя боль. — Ты отдаляешься, мы вечно ругаемся, и меня это... это просто уничтожает. Если она умрёт, я... я развалюсь на куски, и никто, кроме тебя, не сможет меня собрать. Никто! В этих словах не было просьбы. Это был ультиматум, крик заложника, который приковал себя к своему тюремщику и теперь боится, что его бросят в камере одного. И она, чувствуя, как знакомый яд вины и ответственности заполняет её вены, прижала его голову к своей груди, заглушая его рыдания. — Тише, — её шёпот был резким, повелительным, прерывая его поток саморазрушения. В нём не было нежности. Была усталая, испытанная временем манипуляция, обращённая в обе стороны. Она держала в руках его сломанную душу, а он держал её на привязи этим самым надломом. — Я здесь. И эти два слова были не утешением. Они были клятвой продолжать мучить друг друга. Потому что в этом токсичном симбиозе они были живы. И это было страшнее, чем любая смерть. *** Драко сидел в гостиной, перебирая документы. Бумаги из Министерства по разглашению магических секретов плясали у него перед глазами, буквы сливались в нечитаемые каракули. Мысли путались, он не мог сосредоточиться на тексте, потому что каждый уголок его сознания был занят ею. Её молчанием. Её отстраненностью. Он глубоко вдохнул, проводя пальцами по волосам, пытаясь вдавить в себя хоть каплю спокойствия. И тут воздух в комнате содрогнулся. Темноту пронзило ослепительное серебристое сияние. Из ниоткуда возник гордый олень Поттера, бесшумно проскакав по персидскому ковру. Патронус остановился перед ним, и вместо безмолвного послания знакомый, раздражающе знакомый голос Гарри Поттера, полный ярости и отчаяния, прозвучал в полной тишине: — Забери её, Малфой. «Дымный Джинн», она у барной стойки. Напилась вусмерть, опять. Третий раз на этой неделе! Поговорите уже нормально, чёрт бы вас побрал! Слова ударили Драко по лицу, как пощёчина. Он резко поднялся с дивана, документы бесшумно осыпались на пол. В глазах потемнело от прилива ярости, стыда и пронзительного, животного страха. Не потому, что она плакала у Поттера, а потому, что она губила себя на глазах у всех. И делала это явно, демонстративно. Как крик о помощи, который он отказывался слышать. — Третий раз... — прошипел он, сжимая кулаки. Его жена. Его всезнайка. Топит горе в огневиски в самом грязном магическом клубе Лондона. Он не помнил, как оказался в центре гостиной, не помнил, как выхватил палочку. В ушах стоял оглушительный звон, а в висках пульсировала одна-единственная мысль: «Третий раз на этой неделе». Ярость была едкой, горькой, но она давала силы не думать о том, что он увидит. Мир сжался в тугой узел, его вырвало из холодной, пустой гостиной и швырнуло в ад. Аппарирование закончилось резко, оставив после себя лёгкое головокружение и оглушительную волну звука. «Дымный Джинн» встретил его стеной густого, сладковатого дыма, в котором угадывался не только табак, но и ароматные травы. Низкий бас маггловской музыки пульсировал в полу, отдаваясь в костях, а мигающие разноцветные огни выхватывали из темноты обрывки лиц, сливающиеся тела, пустые бокалы на липких столах. Воздух был спёртым и горячим, пахло потом, дорогими духами и дешёвым алкоголем. Его взгляд, привыкший к полумраку, мгновенно нашёл её у барной стойки. Она сидела, облокотившись на стойку, в одиночестве, с полупустым бокалом в руке. Её поза, её опущенные плечи кричали о тоске громче любого патронуса. Драко заметил Джинни, которая стояла в нескольких шагах рядом с Поттером. Их взгляды, тяжёлые и осуждающие, впились в него, словно кинжалы. В глазах Поттера читалось раздражение, а во взгляде Джинни — чистая, беспримесная ненависть. Они молча обвиняли его во всём: в её слезах, в её пьянстве, в том, что их блестящая Гермиона разбилась о холодные стены его мира. — Спасибо, — кивнул он отстранённо, подходя ближе, чувствуя, как горит на их взглядах. — Пойдём, Гермиона, хватит. Она даже не повернулась. Просто отмахнулась от него пьяной, небрежной рукой, едва не опрокинув бокал. — Отстань. Я не поеду никуда с тобой. В её голосе была не просто злость. Была ледяная, отточенная годами горечи презрение. Оно обожгло его сильнее любого заклинания. — Гермиона! — рявкнул Драко, стараясь перекричать оглушительную музыку, его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. Он попытался взять её за руку, но она вырвалась. Попытался говорить тихо, уговаривать — она лишь глубже ушла в себя, отворачиваясь к стойке. Это унизительное представление на глазах у Поттера и Джинни стало последней каплей. Внутри что-то щёлкнуло — не ярость, а отчаянная, животная необходимость положить этому конец. Сейчас. Немедленно. Он плюнул на уговоры. Резко, почти грубо, наклонился и просто подхватил её на руки. Она была лёгкой, но в её пьяном теле проснулась дикая, отчаянная сила. — Отпусти меня! Немедленно! — взвизгнула она, и её крик прорезал шум клуба. Головы повернулись в их сторону. Она извивалась, как угорь, её каблуки били его по ногам, а ногти, острые и беспощадные, впивались в шею и лицо, оставляя на коже горящие полосы. Он чувствовал, как по щеке струится что-то тёплое — кровь. — Отпусти меня, Драко Малфой! Ты меня слышишь! — её голос сорвался на истерический крик, полный такой ненависти, что у него похолодело внутри. Он молча, стиснув зубы, крепче прижал её к себе, игнорируя боль и жгучий стыд. Он шагнул к выходу, проходя мимо каменных лиц Поттера и Джинни. Он не смотрел на них. Вся его вселенная сузилась до дёргающегося в его объятиях тела, до хриплых криков у его уха и до одной-единственной мысли: он должен унести её отсюда. Прочь. Даже если она будет ненавидеть его за это вечность. Драко с глухим хлопком аппарировал в поместье. В воздухе пахло тишиной, пылью и остывшим кофе — запахом ожидания, которое ни к чему не привело. Он устало поставил Гермиону на ноги, одной рукой придерживая её взъерошенную кудрявую шевелюру, пока её стошнило прямо на паркет в коридоре. Он не чувствовал ни брезгливости, ни злости. Он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей, костной усталости, тяжелее любой мантии. Шёпотом произнеся очищающее заклинание, он опустился на одно колено перед ней, как рыцарь в час поражения, и молча принялся расстёгивать хитрые застёжки на её туфлях. Его пальцы, обычно такие ловкие, сейчас казались деревянными. — Извини, — выдохнула она, и её голос был беззвучным шёпотом, полным стыда и сожаления. — Извини, Драко. — Всё нормально, — ответил он глухо, его собственный голос был пустым эхом. Он снова подхватил её на руки — теперь она была безвольной и податливой, вся борьба вышла из неё. Гермиона уткнулась носом в его шею, вдыхая знакомый, родной аромат его духов, смешанный с запахом дыма клуба и её слёз. Драко кинул взгляд на часы в гостиной. Пять утра. За окном ночь уже начинала сдаваться, уступая место серому, безрадостному рассвету. Они пропустили ещё одну ночь, которую должны были провести вместе, и встретили новое утро, не зная, что оно им принесёт — перемирие или просто передышку перед новой битвой. Но сейчас, неся её в спальню в тишине, разбитой лишь её прерывистым дыханием, он понимал только одно: каким бы болезненным ни был этот танец, он не готов отпустить её руки. *** Драко молча крутил на пальце перстень с фамильным гербом, думая о жизни. Как так выходило? У него были деньги, больше, чем он мог потратить. Была престижная работа в Министерстве, на которую он ходил, как на каторгу. Была жена — блестящая, прекрасная Гермиона Грейнджер, чьё имя когда-то сводило его с ума от ненависти, а теперь — от какой-то другой, более сложной и мучительной страсти. Но в его груди была лишь пустота, холодная и беззвучная, как склеп Малфоев. Он не чувствовал ни капли счастья. Лишь тяжесть, будто он всю жизнь носил на плечах мантию, сотканную из чужих ожиданий, и теперь она вросла в кожу. — Ты совсем раскис, — раздался спокойный голос Тео Нотта, нарушая тишину. Драко не поднял глаз от своего бокала с виски. — А что, есть повод для радости? — Снова ночевала у Джинни? — уточнил Тео, его вопрос прозвучал не как любопытство, а как констатация печального факта. — Ага, — отозвался Драко, сделав глоток. Горьковатая жидкость обожгла горло, но не смогла разжечь внутри ни единой искры. — Уже почти неделю не разговаривали. Если не считать криков. Тео фыркнул, но ничего не сказал. В этом фырканье было всё: и «я же предупреждал», и «когда вы уже разберётесь», и «мне жаль вас обоих». Драко привык к этой реакции. Все друзья — что его, что её — давно знали, что брак Малфоев-Грейнджер, этот громкий послевоенный эксперимент, трещит по швам. И эти трещины проходили не только по их отношениям, но и по каждому из них в отдельности, раскалывая их самих на части. Они были двумя половинками сломанной вазы, которые отчаянно пытались склеить, но только постоянно ранили друг друга об острые края. Драко потянулся к пачке сигарет, щёлкнул маггловской зажигалкой — ему нравилась эта простая, грубая механика, в ней не было магической лжи. Он глубоко затянулся, выпуская струйку дыма в застоявшийся воздух. Как же он заебался. Это было единственное, что он мог сформулировать — смутное, всепоглощающее ощущение усталости от всего. — Может, кхм... — Тео замолчал, подбирая слова, что было для него несвойственно. Он смотрел куда-то мимо Драко, в тёмное окно. — Я не хочу лезть тебе в душу, старина. Но... чёрт. Может, стоит разойтись? Окончательно. Чем вот так... из года в год мучить друг друга? Глаза Драко сузились. Он резко выдохнул дым. — Я не знаю, — огрызнулся он, и его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Всё сложно. Эти два слова висели в воздухе, такие жалкие и ничего не объясняющие. Сложно. Что это меняло? Ничего. Но за ними стояло всё: тихие вечера, когда их молчание было комфортным, а не враждебным. Её смех, который он всё ещё иногда слышал во сне. Споры о книгах, которые заканчивались поцелуями. И та пропасть из обид, невысказанных претензий, разочарований и ядовитых фраз, которую они выкопали друг перед другом за эти годы. Он посмотрел на тлеющий кончик сигареты. — Она ненавидит, когда я курю в доме, — вдруг сказал он, и это прозвучало так нелепо и так горько, что Тео только вздохнул. Это была не причина держаться. Это была просто ещё одна трещина в той самой вазе. Но для Драко в этот момент она значила больше, чем все доводы разума. Потому что если он уйдёт, ему больше не на кого будет сердиться за это. И не для кого бросать. *** Драко споткнулся о что-то мягкое и живое, громко и смачно выругавшись. Рыжий кот фыркнул и с достоинством удалился в темноту. Чёртов кот жены. Он жил здесь, спал на её подушке и смотрел на него осуждающе, пока она ночевала по подругам. Его повело в сторону, ноги запутались в брошенном на полу халате, и он рухнул на паркет с глухим, неприятным звуком. Лежать было проще, чем подниматься. Драко перевернулся набок, уткнувшись горящим виском в прохладный лакированный пол, и уставился мутным взглядом в открытое окно. Была глубокая ночь. Сколько он уже пил? Пять часов? Шесть? Блять, да неважно. Всё равно не помогало. Ни огневиски, ни это дешёвое маггловское пойло, которое он купил назло самому себе. Ничто не могло смыть, выжечь, вытравить из памяти то, что стояло у него перед глазами, как проклятие. Текст письма. Элегантный, чёрный, бездушный шрифт на толстом пергаменте. Всего несколько строк. И роковые слова, которые перевернули всё, выбив последнюю опору из-под ног. «Нарцисса Малфой скончалась...» Он зажмурился, но слова не исчезали. Они выжигались на внутренней стороне век. Скончалась. Его мама. Единственный человек, который... который всегда был рядом. Которая проходила сквозь огонь и ад ради него. Которая смотрела на него с любовью, даже когда он был презренным трусом и подлецом. А теперь её не было. И Гермионы не было. И он лежал один посреди их общего дома, в пьяном оцепенении, с разбитой губой и разбитой жизнью, и единственным, кто отреагировал на его падение, был чёртов рыжий кот, который презирал его почти так же сильно, как он презирал себя самого. Он сгрёб пальцами пергамент, смял его и швырнул в угол, но слова продолжали звучать в его голове, сливаясь с тиканьем часов, отсчитывающих время, в котором больше не было смысла. Он сосредоточился, найдя упавшую недалеко палочку. Мысль была одна, простая и ясная, как луч в темноте. Она. Выдохнув заклинание, он увидел, как из кончика его палочки робко вырвался патронус — еле видный, мерцающий серебристый кондор едва державший форму. Он был таким же ослабленным и надломленным, как и его хозяин. Сделав один хлипкий круг по комнате, призрак улетел сквозь закрытое окно — к единственному человеку, который мог бы помочь. К единственному, кто был его домом. Драко рухнул обратно на пол, чувствуя, как немеют конечности, но ему было плевать. Сколько прошло времени? Он не знал. Минуты, часы — всё смешалось в один тягучий, болезненный кошмар. Его внимание привлёк тихий, но отчаянный хлопок аппарирования прямо в центре гостиной. Драко с трудом приподнялся на локте, стараясь сфокусировать затуманенный взгляд. Он увидел её — бледную, заплаканную, в одном платье, будто она бросила всё и мгновенно перенеслась к нему. Не говоря ни слова, он с тихим стоном отполз к мягкому креслу и сел, оперевшись спиной, чтобы не упасть снова. И тогда она кинулась к нему. Гермиона упала в его объятия, сжимая его с такой силой, что на секунду ему показалось, будто хрустнут рёбра и весь алкоголь выйдет из него прямо тут. Но это была та боль, которой он жаждал — боль, которая означала, что он не один, что он жив, что он нужен. — Мне так жаль, — тихо, прерывисто шептала она, прижимая его голову к своей груди, и её пальцы впивались в его волосы, в его плечи, словно она боялась, что его унесёт ветром. — Мне так жаль, Драко. Я здесь. Я с тобой. И он, наконец, позволил себе обнять её в ответ, уткнувшись лицом в складки её платья. Он не плакал. Слёзы кончились много часов назад. Но в этом молчаливом объятии, в её дрожащих руках и в её шёпоте, который был ему единственным якорем в этом море горя, было больше исцеления, чем во всех зельях и заклинаниях мира. Их пьяная, искалеченная любовь, казалось, на секунду перевела дух и, истекая кровью, всё же нашла в себе силы просто быть. Тишина растянулась, став почти осязаемой, как тонкая паутина, сотканная из общего горя. Драко медленно поднял голову, его взгляд скользнул по высоким потолкам, тёмным портьерам, по этому холодному, идеальному, бездушному склепу, который он называл домом. — Я хочу продать поместье, — прохрипел он, и его голос прозвучал глухо, будто из-под земли. — Не могу я тут больше. Каждый камень... каждый портрет... они на меня смотрят. Я задыхаюсь здесь. Он замолчал, сглотнув ком в горле, и прижался лбом к её плечу, словно ища защиты от призраков, что населяли эти стены. — Мне нужен дом, — выдохнул он уже почти шёпотом. — Просто... дом. Где пахнет не позолотой и проклятиями, а твоим кофе и книгами. Где нет этих... теней. В его словах была не просто решимость — была первобытная, отчаянная потребность сбежать, стряхнуть с себя прах этого места, чтобы иметь возможность дышать снова. И в этом признании, таком же уязвимом, как и его патронус, была новая, хрупкая надежда. *** Их хватило ровно на три месяца. Три месяца в новой квартире с панорамными окнами в центре Лондона, которую они выбрали вместе в порыве надежды. Он платил без раздумий, смотря на огни города за стеклом, как на обещание другой жизни. Она с жаром расставляла книги по ещё пахнущим сосновой стружкой полкам, вешала простые льняные занавески, которые пропускали солнце, — всё, чтобы стереть память о тяжёлых бархатных портьерах Малфоев. Три месяца тихих вечеров, когда они засыпали, сплетясь пальцами, под негромкий гул Лондона. Три месяца, когда он почти не пил, а она старалась приходить домой до темноты, и они вместе ужинали за кухонным островом, наблюдая, как в окнах соседних небоскрёбов зажигаются огни. Три месяца хрупкого, зыбкого перемирия, построенного на пепле его горя и её чувстве вины. А потом всё началось по кругу. Как первая трещина на тонком льду — его забытая на столе сигарета, оставившая серый след на светлом дереве, которое она так тщательно выбирала. Потом вторая. Потом пачка, лежащая на виду, на подоконнике с видом на Букингемский дворец, как вызов её попыткам построить уют. Её замечание, сначала спокойное, потом всё более острое, звенело в этих стенах, спроектированных для счастья, с особой жестокостью. Его молчаливое раздражение, перерастающее в язвительные колкости, которые эхом отражались от голых стен, ещё не успевших обрасти воспоминаниями. Её крики, в которых копилось разочарование этих трёх месяцев. Его хлопнувшая дверь, от которой содрогнулась вся квартира. Звон разбитой чашки о кафель новой кухни. Её слёзы в подушку, его озлобленное молчание в баре. Тот самый старый, измученный танец, в котором они знали все шаги наизусть, теперь оттанцовывался на фоне современного интерьера. Патронус мерцал где-то на периферии, письмо о смерти было убрано в самый дальний ящик стильного комода, рыжий кот снова шипел из-под дивана, который они купили в совместной поездке. Их пьяная любовь, казалось, сделала лишь глоток воздуха в новых стенах, чтобы снова, с ещё большей силой, начать тонуть. Заголовки «Пророка» ровно два дня кричали о «крахе золотой пары послевоенного поколения» и «фиаско романа Гриффиндора и Слизерина», пока Гермиона не пригрозила Скиттер судом за вторжение в частную жизнь. Но яд уже попал в воду: их репутация — его ядовитого аристократа, её — святой героини, попытавшейся его спасти, — была безнадёжно испорчена. В Министерстве на неё смотрели с жалостью, в его деловых кругах — с презрительным пониманием. Они стали посмешищем, живой иллюстрацией к маггловской поговорке, что лебедь и щука не сойдутся. И вот Драко сидел в своём кабинете в единственный выходной и снова разгребал бесконечные отчёты и бумаги. Он нарочно был здесь, а не дома, зная, что они начнут ругаться через пятнадцать, максимум двадцать минут после его возвращения. Этот кабинет стал его бункером, кельей, последним пристанищем, где пахло не сигаретным дымом и скандалами, а пылью и старой бумагой. Его маггловский телефон противно и визгливо пискнул, нарушая тишину. Драко поморщился. Он ненавидел эту штуку — её навязчивость, её уродливый звук. Но ещё много лет назад научился ей пользоваться ради неё. Ради этих самых моментов. Он закрыл глаза, стараясь сосредоточиться на столбцах цифр, но противный звук повторился. А затем снова. И снова. Превратившись в настойчивую, истеричную трель. Драко с силой швырнул перо на стол и схватил аппарат, готовый выбросить его в окно. Его взгляд скользнул по экрану. Гермиона Отправлено в 21:03 Ненавижу тебя Гермиона Отправлено в 21:05 Ненавижу тебя Гермиона Отправлено в 21:06 Не люблю тебя. Знаешь, да? Я больше не люблю тебя! Гермиона Отправлено в 21:06 Я просто, блять, ненавижу тебя, Драко. Драко закатил глаза, и на его губе появилась кривая, усталая ухмылка. Он понял, что стало виновником этого текстового потока. Не их разбитая жизнь, не его недостатки или её обиды. Вопрос был лишь в одном: сколько она выпила на этот раз? Полбутылки вина? Или уже перешла на что-то покрепче? Он отложил телефон экраном вниз. Писк возобновился, теперь уже сливаясь в один непрерывный, назойливый фон. Он больше не читал. Он просто сидел, уставившись в стену, и ждал, когда это закончится. Ждал, когда она уснёт или её вырвет. А завтра будет новое утро, новые упрёки взглядом и тишина, которую он научился ненавидеть даже больше, чем эти дурацкие сообщения. Спустя несколько минут сообщения прекратились, и Драко выдохнул, ощущая в тишине звон в ушах. Он постарался снова вникнуть в отчёт по поставке, когда резкая, навязчивая мелодия звонка снова разорвала тишину кабинета. Он принял вызов, не глядя на экран, и принялся нервно крутить фамильный перстень на пальце — глупая, успокаивающая привычка, чтобы отвлечься от нарастающей тревоги. — Какого... хрена ты игнорируешь меня, Драко Малфой? — просипел в трубку хриплый, срывающийся голос Гермионы. На фоне слышался шум ночного города. — Я работаю, Гермиона, — ответил он нарочито спокойно, сжимая перстень так, что золото впилось в кожу. — Что случилось? — Я возле твоего подъезда, открой, — пробурчала она, и в её голосе сквозь хмельную дымку пробивалась знакомая ему упёртая нота. — У тебя есть ключи, — раздражённо ответил он, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Этот разговор был им обоим как надоевшая пластинка. — Нет у меня чёртовых ключей! Я... потеряла их, и палочку тоже, — выдохнула она, и в её голосе послышалась беспомощная злоба. — Пришлось ехать так. Слова долетели до него не сразу. Мозг, заторможенный усталостью и раздражением, проанализировал их с леденящей душу чёткостью. Потеряла палочку. Ехать так. — Ты... — его голос сорвался, превратившись в низкий, опасный шёпот. — Ты вела маггловскую колесницу пьяной? — Он резко вскочил, и кресло с грохотом откатилось назад. — Совсем ебанутая? Пропила уже все мозги! — крикнул он в трубку, уже хватая со стола ключи от служебного камина. — Жди. Не двигайся с места, блять! Он бросил телефон на стол, не дожидаясь ответа. В ушах стучала кровь, а перед глазами стояли картинки одна страшнее другой: ее машина, врезавшаяся в столб; сирены; вспышка света от камер... и ее бездыханное тело. Его ярость была лишь обратной стороной леденящего, животного ужаса. Ведь если с ней что-то случится, его хрупкий, полный ненависти мир рухнет окончательно и бесповоротно. Драко с глухим хлопком аппарировал на улицу, с облегчением отметив, что его не расщепило при перемещении и он ни в кого не врезался. Ночной воздух был прохладен и влажен. Он тут же вытащил сигарету, нервно закурил, пока его взгляд скользил по пустынной улице. Вскоре он заметил Гермиону — она стояла, облокотившись на дверь старой маггловской машины, и вид у нее был такой потерянный и разбитый, что у него сжалось сердце, несмотря на всю злость. — С тобой всё в порядке? — выдохнул он, резко подходя так близко, что смог разглядеть тушь, размазанную под её глазами. Его голос сорвался на хриплый шёпот, в котором клокотала сдержанная ярость и дикий, животный страх. — Ты вообще отдаёшь себе отчёт, что могла размазаться по асфальту? — В целом... да, — бросила она, глядя куда-то мимо него, в ночную темень. Её пальцы бессильно поскребли крышу машины. — Скрой её. — Что?! — это вырвалось у него громче, чем он хотел. Голос лопнул, словно трос. Его пальцы инстинктивно сжались в кулаки. — Ты только что, пьяная, чудом не угробилась, а первое, о чём ты думаешь — это о своей чёртовой репутации?! — Скрой чёртову машину, Малфой! — просипела она, наконец повернув к нему воспалённый, полный яда взгляд. В нём не было ни страха, ни раскаяния — одно сплошное, ощетинившееся раздражение. — Я не хочу блистать на обложке «Пророка» завтра утром. Ты этого хочешь? Новой порции сплетен? Или тебе мало того позора, в который мы уже превратили свою жизнь? Драко резко, почти яростно, провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя её слова, этот вечный, удушающий цирк. Даже сейчас. Даже здесь, на грани, она думала не о том, что осталась жива, а о том, что подумают другие. С глухим, сдавленным проклятием он дёрнул палочку и бросил заклинание так резко, что невидимая машина дёрнулась на месте, будто от удара. — Доволен? — язвительно бросила Гермиона, пошатываясь. — Теперь можешь продолжать читать мне мораль. Ты ведь этого так ждал, правда? — Мораль? — он резко шагнул вперёд, заслоняя её от ветра и от всего мира. — Я ждал, что ты, наконец, перестанешь вот это! — его рука дрожала, когда он указал на пустое место, где была машина. — Превращать нашу жизнь в бесконечный спектакль для «Пророка»! Ты думаешь, мне нравится получать патронусы от Поттера, что ты в очередной раз... — Мы расстались! — её голос сорвался на визгливый шёпот, полный слёз и яда. — Или забыл? Ты потерял право... — Расстались? — он перебил её с горьким, невесёлым смехом. — Мы, блять, женаты, Гермиона. Мы продолжаем мучить друг друга каждый день! Ты звонишь мне пьяной в три ночи, я приезжаю, мы ссоримся, потом... — он замолчал, сжав виски. — Это не расставание. Это ад на повторе. Она попыталась вырваться, но её тело вдруг обмякло, будто из него вынули стержень. — Чтобы доказать что? — его голос внезапно стал тихим и усталым. — Что если ты себя уничтожишь, мне будет больно? Так поздравляю. У тебя получается. Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Драко почувствовал, как дрожь проходит по её спине, и его собственный гнев схлынул, оставив лишь знакомую горечь. — Чёрт, — он уронил лоб ей на плечо. — Просто... перестань. Пожалуйста. Он снова посмотрел на Гермиону. Она дрожала от холода или от пережитого напряжения, он не знал. В ее глазах, обычно таких ясных и умных, сейчас была только пустота и боль. И он понял, что все их ссоры, все взаимные упреки меркнут перед простым и страшным осознанием: она едва не погибла сегодня, а он мог потерять ее навсегда. — Я скучаю по тебе, — шепнула она, по ее щекам текли слёзы. — Скучаешь? — его голос прозвучал глухо, будто из-под земли. — По кому, Гермиона? По тому, кем мы были? Или по тому, во что мы превратились? Он отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо, его пальцы всё ещё сжимали её плечи — не больно, но так, будто он боялся, что она рассыплется. — Я скучаю по тебе каждый день, — прошептал он, и в этих словах была вся горечь их совместной жизни. — По тому, как ты смеёшься, когда читаешь что-то смешное. По тому, как ворчишь, когда я разбрасываю носки. По тому свету, что был в твоих глазах... — его голос сорвался. — Но его больше нет. И мы оба знаем, чья это вина. Он провёл рукой по её мокрой от слёз щеке, жест был одновременно нежным и отчаянным. — Мы похоронили друг друга заживо, любовь моя. И эти похороны длятся уже несколько лет. В его словах не было обвинения — лишь усталое, беспощадное признание. Признание того, что даже стоя здесь, дыша одним воздухом, они были друг для друга призраками — тенями людей, которых когда-то любили. Он пропустил её вперёд, периодически придерживая её шатающееся тело в лифте. От Гермионы пахло огневиски и её сладкими духами — убийственное сочетание, которое сводило его с ума. Они молча прошли по коридору к их квартире. Драко закрыл дверь, с силой кинув ключи на тумбу. Звон металла о дерево прозвучал как выстрел в тишине прихожей. Внезапно наступившая тишина оказалась оглушительной. Словно все невысказанные слова, вся ярость и боль, оставшиеся за порогом, ворвались вместе с ними и теперь висели в воздухе густым, удушающим облаком. Драко прислонился к двери, чувствуя, как дрожь от адреналина и гнева сменяется леденящей пустотой. Он медленно повернулся, встречаясь с ней взглядом. Карие глаза были слегка затуманены, но не настолько, чтобы терять контроль. В них читался вызов. Боль. И что-то ещё — та самая искра отчаянного, неистребимого влечения, от которой у него перехватило дыхание и сжалось всё внутри. Это был знакомый магнит, тот самый, что раз за разом сводил их в этом болезненном танце, где единственным языком оставалось прикосновение. Гермиона сделала резкий шаг к нему, заставляя его отступить к стене. Её пальцы впились в полы его пиджака, она потянулась к нему, и их губы встретились в поцелуе, который не был ни нежным, ни ласковым. Драко ответил сразу же, жадно, властно, чувствуя на языке горьковатый привкус алкоголя и что-то ещё — знакомый вкус её, от которого кружилась голова. Это был не поцелуй примирения. Это была битва. Попытка задохнуться друг в друге, стереть в порошок всю боль, всю злость этих месяцев. Его руки обхватили её талию, прижимая к себе так, что кости трещали, а её пальцы запутались в его волосах, оттягивая голову назад, требуя большего. Это было отчаянно, больно и по-прежнему пьяно — их любовь, которая не знала, как выжить, кроме как сжигая себя дотла. Драко помог ей скинуть платье, и ткань с шелестом сползла на пол. Его пальцы дрожали, расстегивая пуговицы на своей рубашке, но в поцелуе не было ни капли неуверенности — только яростная, отчаянная определенность. Они медленно, не разрывая сцепления губ и языков, прошли в гостиную, спотыкаясь о разбросанные книги и его брошенный ранее пиджак. Гермиона толкнула его на диван, и он рухнул на мягкую кожу, не сводя с нее глаз. Ее глаза горели тёмным огнем — в них плескалась боль, гнев и та самая дикая, разрушительная страсть, что всегда сводила их с ума. Она залезла сверху, ее колени сжали его бедра, и Драко шумно выдохнул, когда она, не отрывая взгляда, опустилась на него, приняв его в себя — влажно, туго, без всякой нежности, только с животной необходимостью. — Драко... — простонала Гермиона, ее голос был хриплым от желания и алкоголя. Она начала двигаться, не плавно, а резко, почти яростно, будто наказывая их обоих. Ее пальцы впились в его плечи, оставляя красные полосы. Драко ответил ей той же монетой. Его руки схватили ее за бедра, помогая ей, направляя ее движения, становясь все жёстче. Он приподнялся, чтобы захватить губами ее сосок, и заставил ее вскрикнуть — не от нежности, а от почти болезненного наслаждения. Его зубы сомкнулись на нежной коже, и она в ответ вцепилась пальцами в его волосы, прижимая его к себе еще сильнее. Каждый ее стон, каждый прерывистый вздох отзывался в нем волнами удовольствия, смешанного с горечью — горьким осознанием, что кроме этих моментов животной, почти насильственной страсти, у них не осталось ничего общего. Внезапно его рука рванулась вверх, вцепившись в её запястье. Рывок был резким, неожиданным. — Довольно, — его голос прозвучал хрипло, почти звериным рыком у неё в ухе. Это был не приказ, а вызов. Он не стал её переворачивать. Он, не разрывая их связи, с силой потянул её за собой, опрокидывая на диван так, что она оказалась под ним, зажатой между его телом и кожей дивана. Воздух с шумом вырвался из её лёгких. В её глазах мелькнуло не сопротивление, а дикое, согласное ожидание. Теперь он над ней, и его движения с новой, подавляющей силой были не просто сменой позы — это был акт захвата, попытка дотянуться до той самой души, что ускользала от него при дневном свете. Его рука обвила ее талию, прижимая к себе, а другая вцепилась в ее бедро, помогая ему в этом яростном, разрушительном ритме. Гермиона впилась ногтями в подлокотник дивана, ее стоны стали громче, прерывистее, переходя в рыдания, когда ее тело начало содрогаться в оргазме. Драко почувствовал, как ее внутренние мышцы судорожно сжались вокруг него, и это вырвало у него низкий стон. Он позволил себе потерять контроль, его движения стали хаотичными, окончательно теряя всякий ритм. Через несколько отчаянных толчков он кончил с тихим, сдавленным криком, обрушившись на нее всем весом. Позже они лежали уставшие на диване, переплетая пальцы рук и слушая дыхание друг друга. Влажная кожа липла к коже, а в воздухе витала тяжёлая, сладковатая смесь секса, алкоголя и горя. Драко прикрыл глаза, чувствуя, как её сердцебиение постепенно замедляется у его груди. Затем он произнёс, глядя в потолок: — Нам нужно развестись. — Голос на удивление не дрогнул, он был ровным и пустым, как гладь озера в безветренную ночь. — Так... будет лучше. Слова повисли в воздухе, холодные и острые, как лезвие. Тишина, что последовала за ними, была оглушительной. Далекий гул города за окном казался сейчас насмешкой. Он не смотрел на неё, но почувствовал, как её тело напряглось. Как её пальцы, всего минуту назад безвольно переплетённые с его пальцами, внезапно замкнулись в неподвижности. Он ждал — крика, слёз, нового витка ярости. Но вместо этого... — Знаю, — её голос был тихим, почти шёпотом, и от этого признания стало ещё больнее. В нём не было удивления. Лишь горькая, окончательная усталость. — Я тоже так думаю. И в этой тишине, в этом совместном, молчаливом признании поражения, была странная, пронзительная нежность — последний подарок их пьяной, израненной любви, которая, наконец, нашла в себе силы отпустить. *** Изменилось ли что-то после развода? О, конечно нет. Брак расторгли, бумаги подписали, кольца сняли. А вот привычку к совместному страданию — нет. Драко всё так же напивался в своей пустой квартире и отправлял ей в ночи патронусов — не гордого кондора, а жалкого, полупрозрачного зверька, который лишь жалобно вился у ее окна. И она, проклиная всё на свете, всё равно шла за ним, находила его рыдающим на каменном полу в позоре и одиночестве, садилась рядом и просто крепко обнимала, пока его тело не переставало биться в конвульсиях. Драко много курил и молчал. Молчал так громко, что этот крик слышали все. Их друзья, и его, и ее, уже не пытались мирить или советовать. Они в голос, с отвращением и жалостью, твердили, что они оба выглядели отвратительно. Изможденные, пропитанные горем и виски, они были живым укором друг другу, ходячим напоминанием о провале. Оба. Драко пытался спастись работой, расширяя связи далеко за пределы Англии. Он был на встречах в Париже, Берлине, Нью-Йорке. Но всегда, каждый ебучий раз, стоило ему сесть в самолет или зайти в камин, как телефон вибрировал. Ее сообщения, полные тоски, ярости или отчаяния, заставляли его сердце сжиматься. И он срывался обратно. Отменял сделки, пренебрегал обязательствами, лишь бы найти ее. Найти ее в слезах у его же подъезда, пьяную в баре, замыкающую круг в гостях у Поттеров. И Драко всегда забирал ее. Всегда. Он вел ее в свою гостиную, пахнущую теперь только его одиночеством, целовал ее заплаканное лицо, смахивая соленые капли своими губами, и шептал в темноте обещания, которые оба знали — никогда не сбудутся. «В следующий раз всё будет иначе». «Я брошу пить». «Мы начнем всё сначала». Это был их личный ад, их наркотик. Они давно перестали быть мужем и женой. Они стали друг для друга болезнью, от которой не было лекарства, и палачом, который не решался нанести последний удар.