нагота

Она падала. В сырую землю, в темноту, в холод. Темнота крошилась глиняными гроздьями и забивалась ей в горло, в нос, в уши, склеивала намертво веки. Темнота забирала её голос, крала внешние звуки, связывала не тело — волю. Застывала глиняной коркой безмолвия на её коже. Под пологом темноты таился шепот: ждал в безмолвии, пока последние отблески света не потонут в алчной стылой глади Чёрного озера. В темноте её ждал он - призрачное воспоминание, бесцветная тень. В темноте не видно тени. В темноте её как будто нет. Том был и не был. Джинни закрывала глаза и цепенела. Как кролик цепенеет перед удавом. Иногда, когда собственная постель не казалась ей плотно сколоченным гробом, а простыни — тугим саваном, ей чудилось, будто замерший миг прошёл, змеиная пасть уже раскрылась и поглотила её, и теперь всё, что ей остаётся — обречённо ждать, пока хищная тварь переварит её. Желудочная кислота растворит её кожу, мясо, всю её — до последней косточки и последнего воспоминания. Том переварит её и сделает частью себя. Как он всегда хотел. — Разве это плохо? Джинни молчала. Лежала нагая, немая, оглушенная стылым шепотом воспоминаний. — ...они испуганы. — Морок и явь поменялись местами. Солнце, апрельское и яркое, больно резало глаза. Как песка насыпало. Джинни зажмурилась. Коснулась онемевшими пальцами зудящих век. Чисто. — Ни-джин... нм лшшш-ссс... — Она слышала и нет. Слова крошились в мелкую труху. Распадались на звуки. Будто-то кто-то стряхнул те в мешок и перемешал хорошенько. Звук шёл справа. Джинни повернулась. Шею прошибло острой болью. Такое простое, естественное движение показалось ей давно забытым. Будто бы она провела в оцепенении сотню... тысячу лет. Бледные губы напротив двигались. В движении губ угадывались слова. — Джинни, ты меня слышишь? — спросила Луна.