Испытательный срок

Лэй не водил горячей и близкой дружбы с другими гулями Генри, но старался с ними сильно не ссориться. С Клэр это выходило прекрасно — они даже неплохо общались и иногда чаёвничали, если парень был активен днём: Клэр занималась уборкой, так что справлялась до заката, а ночью только прибирала комнату музыканта и спокойно уходила спать. Лэй же спал как попало и больше старался быть полезным для своего домитора ночью, чтобы иметь возможность больше времени проводить с ним — к тому же его режим сна был не просто сбит, а уже прямо свергнут. Чаще он пересекался с Эйком, которого на дух не переносил, и это было весьма взаимно. Художник считал дворецкого бесполезным душнилой, который только и создан, что салфетки подавать да «секретутствовать» — дворецкий же ему отвечал тем, что в этот раз хозяин выбрал гуля не за талант, а за умение развлечь, то есть, придворного шута. В любом случае, они всё равно пытались нарочно друг другу не гадить — просто избегали взаимного общества. Было всего одно событие, которое могло сплотить их втроём: отъезд Генри. В середине месяца он предупредил, что ему придётся покинуть их дней на десять, на что Клэр и Эйк отреагировали хоть и негативно, но смиренно, а Ифань в своём стиле устроил сцену с драматичным обмороком. Потом, правда, посерьёзнел и просто хмыкнул, пожелав мужчине решить все дела и возвращаться поскорее. И если поначалу Эйк и Лэй зубоскальствовали, то уже на второй день оба спокойно обсуждали, когда же вернётся хозяин и что ему сделать к возвращению. Без Генри рядом гули резко впали в хандру и уныние: у Клэр не стиралось бельё, у Эйка не мылась посуда, а у Лэя совсем пропало вдохновение. Тем не менее, последний каждый раз прибегал к ним в гостиную с воплем: «Новости!», если домитор присылал ему что-то в инстаграм, и они все сгружались вокруг его телефона. Правда у вампира с новомодными технологиями было туговато, так что делал он это дюже редко, так ещё и фото чаще всего были чёрт его разберёт какие, а директ он до сих пор не освоил, так что писать не мог. Тем не менее, даже такая мизерная связь поддерживала в доме ощущение присутствия. Когда Генри позвонил домой, то вокруг телефона молча сбилась вся «стая», чтобы послушать. Как самый наглый, Ифань занял позицию говорящего, с чем не стал спорить даже Эйк: художник имел дерзость задавать такие вопросы, которые они с Клэр бы себе не позволили, но обязательно бы о них подумали. — Ты… задерживаешься? — севшим голосом переспросил он. — На… надолго? — Я знаю, что тебе без меня плохо, парень, но потерпи ещё дней пять-семь, я разгребу здесь всё дерьмо и вернусь, — уставшим голосом ответил мужчина. — А может… может, я могу тебе как-то помочь? Ну, знаешь, приеду и всё такое? — Нет, Лэй, — строго ответил тот. — Как бы грубо это ни звучало, но в этот раз это действительно не твоё дело. Кроме того, я же не хочу, чтобы ты умер в какой-нибудь потасовке. — О… очень мило с твоей стороны, — хрипло ответил Лэй. — Эм… мне… мне передать что-то Эйку и Клэр? — он многозначительно глянул в их сторону, будто бы они не стояли рядом и не слушали всё на громкой связи. — Только привет. Я ещё позвоню, когда буду уже в городе, пусть Клэр перед приездом наберёт мне ванну. — Д… да, хорошо, я передам. Что-то ещё? — Нет, это всё. — Хорошо. Я нарисую хуй в десятикратном масштабе к твоему приезду, — быстро произнёс парень самым хамским тоном, на который был способен. — И повесишь его вместо зеркала в своей спальне, — хохотнул Генри. — Давай, спокойной ночи. — Да, спокойной ночи, мастер. На «мастера» Ифань сбивался только когда сильно нервничал, так что мгновенно сбросил вызов и поднял взгляд на дворецкого и горничную. Все трое тяжело ухнули — в доме повисла атмосфера уныния и разочарования. Пожалуй, где-то в этот момент всё пошло очень сильно по пизде. Конечно, никто с ума не сошёл, но ожидание сразу же стало тяжелее. Однако ещё тяжелее оно стало для художника, который в какой-то момент понял, что у него начинают мелко дрожать руки, а кисточка не слушается. Сперва он списывал это на недосып и перебор с кофе и энергетиками, но потом Эйк поймал его на том, что он смотрит на парадный портрет Генри, который сам же написал, и как-то очень недвусмысленно сжимает в ладони кухонный нож, причём за лезвие — да так, что кровь с ладони капала на пол. Эйк, перевязывая ему рану, даже посочувствовал, хотя Лэй поначалу даже не понял, почему. А потом понял. Задержка в командировке его домитора означала, что он не успевает приехать и напоить его по графику; Клэр и Эйку повезло больше — их напоили плюс-минус перед отъездом. Парень пытался клянчить не в свою очередь, но его отшили — это уже было как ритуал, даже Эйк не шипел в этот момент. Потянулись томительные дни ожидания. Поначалу всё было ещё терпимо, просто Ифань куда острее переживал долгое расставание. Сперва это было похоже на симптомы болезни: бледность, сухость во рту, почти чернеющие синяки под глазами, отсутствие аппетита и плохой сон. Эйк попытался приготовить его любимый суп, но художник не съел и половины. Он был вечно уставший, постоянно находился в каком-то сомнамбулическом состоянии, даже перестал огрызаться. Но затем постепенно начался сущий кошмар. Чем дольше тянулось время, тем хуже становилось Лэю. Его начало трясти и лихорадить, то бросало в жар, то знобило, все мышцы сводило от напряжения и судорог, появилось чувство абсолютного одиночества и брошенности — и это не говоря о том, что желудок постоянно саднило от дикого голода. Он не мог спать, он раздражался по любому поводу, а любые попытки поесть превращались в то, что парень либо не ел вообще, либо переедал настолько, что его потом тошнило. А однажды Эйк поймал его за тем, что он жевал сырое мясо. Периоды злости резко сменялись меланхолией, и Ифань мог часами выть как раненый волк в обнимку с вещами Генри или просто у его портрета — в такие моменты он, по крайней мере, был безопасен. Художник старался не срываться на других, но это привело лишь к тому, что он начал заниматься самоистязанием. — Тебе не стоит в таком виде на улице появляться, — сочувственно произнёс Эйк, видя, как тот, собравшись с силами, пытается куда-то уйти. — Чтобы я в четырёх стенах с ума сошёл? — злобно прохрипел Лэй. — Я за опиумом. Может, хоть симптомы снимет немного. — Наркотики не помогут тебе. — А ты пробовал, блять?! — парень рыкнул так, что Эйк даже отшатнулся. — Сука, я переживал метадоновую ломку, блять, метадоновую! Хуже только героин уже! И, поверь, мне даже тогда было не настолько хуёво! Да у меня последние дня три желание только вонзить тебе вилку в шею и вылакать тебя досуха, в надежде хоть что-то получить! Да я лучше сдохну от дозы под забором! Ифань почувствовал, как пальцы начинают дрожать и сами тянутся к шее дворецкого, так что ударил в стену кулаком — да так, что костяшки разбил. Он слизнул с них кровь и выбежал на улицу. Ехать на машине было самым худшим вариантом в таком состоянии, так что пришлось воспользоваться общественным транспортом — и это тоже не улучшило самочувствие. Было холодно, страшно холодно, и даже летом в кожанке и кофте художник мёрз. При этом организм перегревался, так что пот с него лился градом, но от этого становилось лишь ещё холоднее, что аж пальцы немели. Лэя периодически било конвульсиями, ужасно лихорадило, а весь организм кричал от боли из-за периодических судорог. Но самым страшным ощущался голод — какой-то нечеловеческий, сверхъестественный, хищный голод. Желудок постоянно требовал еды, но словно не мог её переваривать, выташнивал всё и требовал ещё — больше и больше. Парень старался залить это состояние алкоголем, снотворным, даже пытался их мешать — ничего не помогло, он уснул всего на пару часов и измучился от кошмаров. Звуки вокруг стали чрезмерно громкими и ввинчивались прямо в мозг, человеческая речь сливалась в кашу, язык заплетался, а свет — даже самый приглушённый — бил в глаза словно прожектор. В глазах при этом всё темнело, но потерять сознание Ифань не мог — только люди вокруг почему-то поразительно ярко выделялись словно кровавые пятна, что заставляло желудок сжиматься ещё сильнее. Вот так вампиры ощущают голод? С учётом всего этого Ифань был должен сохранять какое-то подобие приличия и не срываться на людей. Да он в таком состоянии был готов разорвать на куски ребёнка, который наступил ему на ногу, а потом напиться его крови — по мнению воспалённого сознания, кровь почему-то должна была его согреть. Дорога до нужного места заняла просто бесконечное количество времени, всё время которого художник старался утонуть в своём оверсайз-худи и поплотнее запахнуть куртку, чтобы не отсвечивать своим поистине ужасным состоянием. Совсем всё плохо стало, когда уже у барыги он понял, что забыл дома кошелёк, а принимать оплату в любом онлайновом виде тот не соглашался. — Чел, клянусь, я отдам тебе с процентами, бабки есть, — лихорадочно убеждал его Лэй. — У меня хорошая работа, отвечаю, я же закрыл все долги перед тобой. Того эта пламенная речь не впечатляла явно. Парень горько думал, что это даже закономерно, ведь он видит перед собой обычного наркомана в момент страшной ломки, а не человека, которому нужна была помощь. — Я тебя прекрасно знаю, чувак, — покачал головой дилер, — ты мне говоришь это всё время. В последний раз я был готов отправлять к тебе коллекторов за деньгами. Ты постоянно берёшь в долг. Лицо Ифаня перекосила маска гнева, а внутри что-то гулко заклокотало — будто наружу рвалась какая-то… тёмная сторона. Лэй подумал, что вот этим стилетом, который лежал на столе, он мог бы нанести ему штук пятьдесят ранений во все части тела — просто за то, что тот не в состоянии войти в его положение и не может разделить его состояние. Но он сдержался. — Да, чувак, сорри, ты прав, я сам виноват, — выдавил парень. — Вернусь позже. Тот лишь хмыкнул. Какими-то остатками нормального мышления художник попытался набрать Эйка, чтобы тот просто привёз ему кошелёк, но из-за тремора не мог попасть в нужные цифры, да и смартфон слепил, пусть даже на самой низкой яркости. Наверное, это стало последней каплей, потому что Лэя захлестнула волна какой-то животной ярости. Он бросил телефон об асфальт со злобным рыком, с хрустом разбил его берцем, перевернул ни в чём не повинный мусорный бак (чем немного напряг охранников притона, так что они заперли дверь) и со злостью стал биться о стены в переулке, чтобы хотя бы такой физической болью заглушить всё остальное. В голове была последняя мысль: надо кого-нибудь убить. Кровь его согреет — обязана согреть. Должны сразу же отпустить и кошмары, и ужасная боль, и звериный голод — Генри ведь всегда становился тут же добрее, когда поест. И ему должно стать. Парень сполз по стенке, пытаясь прийти в себя: ему страшно не хватало воздуха. Он чувствовал себя брошенным и преданным, а ещё страшно озлобленным: он что, делал так мало, чтобы заслужить всё это? может, Генри не забыл его напоить, а вполне нарочно этого не сделал? Нет-нет, он не мог. Он ведь не знал, что задержится. Он хотел приехать ровно к сроку. Голову и сердце всё сильнее раздирал конфликт между любовью и ненавистью к скрипачу, а жажда и голод об одной только мысли о нём усилились до невозможности. — Май–май, что такое, нет денег на дозу? — послышался издевательский голос где-то рядом. Словно из ниоткуда напротив возник ухмыляющийся незнакомец. — Ге… Генри! Ифань счастливо заулыбался, в висках застучало, боль скрутила ещё сильнее, но он встал, цепляясь за кирпичную стену. Какое же было разочарование, когда он присмотрелся: мужчина только отдалённо его напоминал формой лица и наличием усов — в остальном же был совершенно другим. И это разозлило ещё больше — просто потому что он не Генри. — Настолько плохо, что увидел во мне своего парня? — хмыкнул тот. Лэй даже отвечать не стал: ему было так хреново, что разум начал отключаться, уступая место чему-то куда более мрачному. Он кинулся на незнакомца, протягивая руки к его горлу, в мыслях метался только нечеловеческий голод. Сознание вспышками выхватило, как тот легко от него увернулся. Парень попытался схватить его за руку, но лишь царапнул по локтю ногтями. — Ну-ну, что такое, у меня нет денег для тебя, — усмехнулся тот. — Или ты настолько отчаялся, что решил снять с меня последнюю рубашку, чтобы продать её в ближайшем ломбарде? Ифань, уже бросившийся в очередном приступе ярости, резко замер — зрачки у него сузились ещё сильнее, а дыхание участилось. Этот божественный запах он бы ни с чем другим не спутал — то был запах витэ. Пальцы скрючились от сильнейшей судороги, а самого художника согнуло пополам от рези в животе — голод стал совсем невыносимым. — Дай… Он даже подивился своему голосу: хриплый, рычащий, будто не его. Мужчина же на секунду выгнул бровь, а потом гулко расхохотался: — Так ты не наркоман — ты брошенный гуль! — на его лице появился довольный оскал. — Что, прикормили, надели ошейник, а потом выпнули за забор? Лэй разозлился так, что без раздумий на него бросился в попытке не то загрызть, не то размозжить ему голову, но куда уж ему — в таком состоянии он только рычал да кидался в попытках загнать странного незнакомца в угол, чтобы достать хоть каплю витэ — оно маячило недостижимой мечтой о прекратившейся боли. Парень не особенно понял, как оказался на асфальте — наверное, мужчина дал сдачи. — Бедный пёсик, ты остался без хозяина? Вампир потрепал его по голове, чем только больше разозлил, но Ифань чувствовал себя так отвратительно, что только попытался отмахнуться и что-то нечленораздельно заворчал. Незнакомец слегка попинал его в живот, заставив совсем свернуться калачиком, и хмыкнул. — Генри-Генри-Генри… о, я его знаю! Как мило, что теперь его гули заканчивают в наркопритонах, надо же. Здесь ведь совсем не красиво. — Заткнись, — прохрипел Лэй, изо всех сил пытаясь собраться. — Просто вылакай меня сразу. — И прекратить твои мучения? Ты бы видел себя со стороны — тоже бы отказался, выглядишь потешно! У парня в глазах совсем потемнело: он видел перед собой только эту маленькую царапину на чужом локте и чувствовал этот невыносимо манящий запах. Кажется, Генри что-то говорил про питьё из других вампиров, но Ифань уже ничего не вспомнил бы, даже если бы постарался — так ещё и придурок перед ним нарочно прокусил себе большой палец и начал водить им у него перед носом. Лэй прозаически клацнул зубами наудачу, думая, что хуже ему уже быть не может. — Давай, умоляй. Проси, виляй хвостом — может быть, я даже подумаю, чтобы тебя немного угостить. Это же то, что вы, ребята, делаете для своих хозяев, — усмехнулся мужчина. — Судя по тому, как тебе плохо, кормили тебя до этого знатно. Что, был любимчиком, а теперь в опале? Что случилось? Не отсосал вовремя? Ладно, судя по всему, это ещё даже не дно и падать можно было ещё долго. Парень потянулся к вампиру, но его лишь щёлкнули по носу. От того, что желанное находилось так близко и так далеко, хотелось орать, но сил уже не оставалось на это — всё было потрачено на вспышку ярости. Ифань с горечью подумал, что технически сейчас от наркомана и правда ничем не отличается. И как же было досадно и унизительно признавать правоту этого мудака, а ещё до слёз обидно, что проще было встать на колени и начать его упрашивать, чем продолжать терпеть то, что происходит в его голове и с его организмом. Потому что Лэй чувствовал, что ещё немного, и он сойдёт с ума. — Посмотри на себя, ты такой жалкий, — незнакомец усмехнулся и провёл ему окровавленным пальцем по губам. — Даже в таком состоянии хочешь, чтобы тебя почесали за ушком и сказали, какой ты хороший мальчик. Парень уже забил его слушать, потому что ему наконец-то дали хотя бы каплю того, что он так хотел. Легче стало всего на мгновение, но за этим коротким облегчением боль и ужас ощутились только ещё сильнее. Ифань мёртвой хваткой вцепился в вампира, пытаясь совсем по-звериному в него впиться. — Посмотрите на него, кусает кормящую руку, — тот как-то мрачно рассмеялся, а затем вдруг рассёк себе запястье складным ножом. — Пей до отвала, щеночек, утоли свою жажду. Потом ты сделаешь для меня всё, что я тебе прикажу.

***

Окончательно Лэй пришёл в себя уже дома: поймал себя за тем, что смотрит телевизор, который не включал, наверное, лет с семи. Он всё ещё был в верхней одежде и, видимо, влетел вот-вот, потому что со второго этажа апартаментов только начал спускался Эйк. Парень не обратил на него внимание, продолжая бессмысленно пялиться в новости. — Неужели опиум помог? — удивился тот. — Ты вернулся сам и лихорадка будто бы… О БОЖЕ! — М? Ифань перевёл на него пустой взгляд и наконец-то понял, что так напугало дворецкого: куртка была подрана, худи и руки — по локоть залиты кровью, а сам он машинально игрался с ножом-бабочкой, который от загустевшей на нём красной жидкости еле раскрывался. — О… да, ты прав, мне бы в ванну. Наверное, это уже не отстирается. Разожги печь для мусора, пожалуйста, — он тяжело вздохнул. — Что ты спросил? Опиум? А… ну… я не смог его купить, потому что забыл кошелёк. Щас, я… дай мне пару минут ещё, ладно? Новостной репортаж продолжал сообщать о поножовщине в наркопритоне, которая закончилась пожаром.