Глава XII

... Небо порозовело. Неужели рассвет? Первый за эту зиму? Сумерки растворялись с каждой минутой. Серый и безжизненный синий сменялся настоящими цветами. Живыми. Такие, от каких за такое долгое время можно было и отвыкнуть. Эн вспархнул с замёрзшей поверхности, покрытой белоснежным, блестящим снегом на крышу, с которой восход было лучше видно. На небе, что медленно окрашивалось бледно-голубым, было видно всего несколько звёзд. Самых ярких. Снизу были видны отчётливо-зелёные ели. Самое то, чтобы украсить к какому-то празднику. Когда позади него послышался характерный звук, как если бы кто-то поднимался по металлической лестнице, прогибавшейся и скрипящей под каждым шагом, его хватило облегчение. Но, он не отрывал взгляда от дали, в которой, казалось, все эти краски сходились в одно целое. Но, дыхание, что становилось громче с каждый характерный шагом, было неровным. — «Ты мне говорил, что вы можете себя контролировать... Что вы можете... Не поддаваться порокам...» — «Да, я помню как ты об этом волновалась, когда мы только познакомились.» Демонтажник едва улыбнулся, медленно поварачиваясь в её сторону — «Я дал клятву, что я...» ... Винтовка Узи тычила в сторону его корпуса. Его охватило чувство дежавю, через всё это он уже проходил, правда, на этот раз, этот выстрел мог оказаться фатальным. — «Ты врал!..» — «У-Узи?» — «Я не могу!..» Часть его хотела сделать шаг вперёд. Другая — Назад. Он не мог двинуться с места, не мог как отойти от края крыши, так и отступить к нему. На вечно фиолетовых глазах его возлюбленной показались прозрачные слёзы. Он её предал. Из-за него её рвало изнутри, мысли скакали от обвинения к обвинению. Тихий голосок в голове шептал: 'Он отравил твою мать. Он отравил тебя. Он заслуживает этого. Покончи с этим'. Но, что-то внутри неё, что-то цепкое, что-то тяжёлое, не давало нажать на курок. — «Ты убил мою мать! Ты убил... Ты убил меня!» — «О чём ты?! Свихнулась?!» — «Выкуси, Выкуси, выкуси!!» — «Успокойся! Давай... Давай просто поговорим?..» — «Заткнись! Я говорю!» – Едва не срывая голос кричала Бунтарка. Её винтовка загорелась зелёным, готовясь испепелить его. Ни оставить и мокрого места. В ней горело всё, ярость, месть, отчаяние, и лишь те осколки 'Узи' которые впились в душу этому препятствовали. Но руки всё равно дрожали, угрожая сорваться. — «Моя мать! Ты её убил!» — «Я... Я не помню!» — «Ты лжёшь!» — «Узи! Я не помню! Я не помню ничего, что было до тебя в моей жизни! Ты есть мой единственный отчёт времени!..» — «Монстр! Не подходи!..» Эн резко остолбенел. Для него это было сильным ударом. Она никогда его так не называла. Он надеялся, что ни за что на свете не станет тем, кем должен был быть. Он покончил со страхом. Наконец, ружьё опустилась, а фиолетовая оптика полностью залилась слазами. — «Ты заразил меня! Я чудовище! Я... Я убила свою подругу!» — «Тише! Всё можно обсудить! Пойми, мне тоже было нелегко! И... Признаться, тоже хотелось сорваться. Иногда... Но я держал слово! Ради тебя!» Узи была в отчаянии. Она была разбита. Предана. Она была никем. Она стала тем, чего боялась больше всего. Стала тем, что хотела уничтожить. Ей хотелось провалиться сквозь землю, не видить никого, не слышать никого. Просто, укутаться и пускать горькие слёзы. Винить себя за всё. Только себя. — «Это я виновата! Если бы я сидела дома, не рыпалась, всё было бы хорошо! Всё было бы спокойно!» — «Но, тогда мы бы не встретились! Я не могу представить себя без тебя! Я люблю тебя! Признание послышалось громче, чем что-либо ещё. И, после него, всё затихло. Вой ветра сменился штилем, а душераздирающий плачь — тишиной и периодичным хныканьем. Единственное, что стало громче, это сердцебиение Демонтажника. Оно никогда не поднималась до таких высот даже тогда, когда он оказывался в самых опасных западнях или когда терпел самые ужасные ранения. Нет, оно колотилось здесь, от глупых слов, что тот неаккуратно выронил. И, забрать их уже было нельзя. Его полностью парализовал страх. То чувство, которое у них за такое долгое время атрофировалось, а потому, когда оно всё же вернулось, било вдвойне сильнее. — «Правда?..» — Тихо, едва-ли громче шёпота послышалось от Узи. Её руки отступили от её визора, и, она взглянула ему в глаза. Точнее, хотела взглянуть. Светобоязливая матрица ослепла от лучей ярчайшего жёлто-белого светила, которое, всего ненадолго, выглянуло из-за горизонта. Она оступилась. — «Твою ма-а-а-!..» — «Узи!» Эн бросился вперёд, но, как бы быстро не рвался, этого было недостаточно. Её рука выскользнула, а она сама, отправилась вниз, на встречу холодному, серому асфальту. Он прыгнул за ней, пытаясь подхватить её у земли. ... ... Он не успел. Он не успел выхватить её до того, как послышался отчётливый хруст металла и стекла. Он в ту же секунду отдёрнул и прильнул к ней, пытаясь не смотреть, где именно она ушиблась. Но он всё равно почувствовал, как её тёплое масло прокатилось по его горячей щеке. Он встал на колено, чувствуя, что самой бунтарке было тяжело стоять. — «Тише, тише! Всё в порядке. Я здесь.» — «...» — «Узи..?» Он не мог на неё смотреть. Нет. Не хотел. Он боялся. Боялся этого больше чем смерти. Он мог только осторожно гладить её по голове, там, где она всё ещё была целой. Его когти, с каждым разом, всё больше покрывались чёрным, густым маслом. Надежда на чудо умирала последней. Он держал её так, как не держал никогда. И как не будет держать более никого, смотря вдаль. В сторону восхода. От неё ещё шло слабое дыхание. Частые вдохи и выдохи, каждый из которых мог быть последним. Смеркалось. Эн не встретился с ней взглядом. Для него, как бы он крепко её не прижимал, это было слишком тяжело. Он видел быстро гаснущий закат, что, казалось всего минуту назад, казался самым ярким рассветом. Звезда едва-ли выглянула из-за горизонта, прежде чем сесть. Его полностью охватил всепоглощающий ужас. Приводы отказывались работать, а по нему самому прошла такая нехарактерная им дрожь. Каждая секунда была на вес золота. Нет, золото никогда бы её не заменило. Никогда. Не было ничего, что стоило бы больше, чем тот поцелуй, или её глупый смех... Ничего... Последние лучи солнца перестали слепить чувствительные сенсоры, прежде чем полностью его покинуть. Его дни никогда больше не будут наполнены светом, которым он больно обжёгся, но который его до последнего согревал, в этом холодном и жестоком мире. Он один. А его жизнь погрузилась в вечные... Лунные Сумерки. ... ... ...

***

— «Хан. Это бесполезно.» Дорман стоял у открытых нараспашку дверей, надеясь, что он не остался последним из своей династии. Он надеялся на то, что она вернётся. Его дочь. На небо уже вернулись звёзды, его конечности уже давно как совсем отмёрзли, и только сейчас, он наконец, смирился, войдя внутрь, закрыв за собой вход. Он достал скомканное письмо из своего жилета. Он знал всё наперёд. Он знал, что она сбежит ещё раз. Он знал, что она больна и что рано или поздно оставит его, старика одного. Он знал про то, что она подцепит это всё от Демонтажника. И единственное, чего он не знал, так это то, что та была по уши в него влюблена. Он медленным шагом двинулся к своему кабинету, выкинув, теперь уже бесполезную бумажку в мусорку. Единственная причина, по которой он продолжал жить растворилась в небытие.

***

Что было дальше?.. Эн, отойдя от горя, в конечном итоге сошёлся с Ви, но не смог полностью оставить Узи позади. Никогда не смог обрести истинного счастья, как бы он, иногда, не радовался своей новой супруге. Хан не прожил долгую жизнь. Он заржавел всего через пару лет. В Бункере, конечно, после его смерти, ничего не поменялось. Новое руководство, потихоньку, но наладило мир с Демонтажниками. Джей потеряла связь с Син. Для неё это стало поворотным моментом. Она тоже потеряла всё. Правда, она открыла глаза на то, что 'Всё' было не только работой. Она смирилась с тем, что Эн и Ви взлюбили друг друга, и не решилась этому противодействовать. Хотя она до ужаса завидовала. Син исчезла. Может, ей просто всё это надоело, а может, она всё же нашла то, что отличало её от рабочей. Может, она переродилась одним из них, отказалась от почти божественной власти, ради той любви и заботы, которой ей нехватало с тех пор, как не стало Тессы. В Бункере затихло. Портреты Узи и Долл стали гостями на дне траура. Тот день раз в году, когда Рабочие отдавали честь всем тем, кто отдал жизни, борясь за светлое будущее, и тех, кто до него не дожил. Семья Дорманов, воистину вновь воссоединилась. Отец, Мать и Дочь.