Часть 1

Томас пошатнулся, с удивлением ощупывая вонзившийся в щеку, прямо под кость, нож. При этом он даже не сразу понял, что произошло: мозг отказывался принимать, что это её рука, её пальцы сжимали орудие убийства. Он хотел спросить — «за что?» — но язык ему больше не подчинялся. Мир сузился до её взгляда. И этот взгляд заставлял леденеть от страха: в нём не было ненависти — только невыносимая решимость, будто она выполняла долг и готова была погибнуть с приговоренным. Казалось, кто угодно был на это способен, но только не она — та Люсиль, которая успокаивала его во время очередного отцовского дебоша, теплее укрывала одеялом и рассказывала чудесные сказки. Та Люсиль, которая впервые дрожала в его объятиях, получая свою долю запретного наслаждения. Та Люсиль, без которой он до какого-то времени не мыслил себя. Его обрывистые мысли прервал удар ножом над правой грудью. Затем еще и еще. Первый удар — и перед мысленным взором Томаса мелькнула картина, как сестра двенадцатилетней девчонкой подставляла лицо под дождь и смеялась. Второй удар — и он почти почувствовал физически, будто она снова гладила его по волосам, во время отцовских скандалов где-то внизу. Третий — как шептала ему в спальне: «Мы вместе. Пока смерть не разлучит нас». И смерть, послушная ей, исполнила это обещание. При попытке вздохнуть воздух засвистел в груди молодого баронета — верный признак того, что нож пронзил легкое. Тело его при этом охватывали вспышки острой боли, а по жилету беспорядочно скользили алые струйки, темнея и впитываясь в ткань. На задворках же угасающего сознания Томаса мелькали образы: искаженное безумием лицо сестры, напуганная жена, глиночерпалка во дворе, встреча с Эдит в Буффало, мать… Образы вертелись все быстрее, как будто волчок, поставленный на французскую карусель, пока их не накрыла тьма. Эта тьма охватывала его не снаружи — она поднималась откуда-то изнутри, там, где все медленнее билось сердце. Он упал, и этот стук словно отрезвил Люсиль. Молодая женщина выронила окровавленный нож и прижала руки ко рту, не сводя глаз с тела брата, в котором еще теплились остатки жизни. При этом она тяжело дышала, точно перед этим оббежала все поместье под тяжестью своей ноши. Томас, о, Томас… Пелена безумия, ревности и злости понемногу таяла и на нее тяжелым грузом сваливалось осознание содеянного. Она опустилась на колени. Слезы текли по ее бледным щекам. Сердце, которого давно уже не было, вдруг тяжело звякнуло о ребра. Безумно захотелось есть, как будто внутри пробудилось что-то, о чем она давно забыла… А потом всё стало тихо. Тишина стояла слишком долго, чтобы быть живой. **** Из дневника доктора Эшмола, заведующего клиникой Блэкхолл. 1903 год, запись 782: Пациентка Л. Ш. проявляет исключительную устойчивость к седативным препаратам. Пульс едва различим, кожа холодна. Глаза расширены. Несколько раз замечал попытку укусить руку медсестры во сне. Вчера ночью я наблюдал её у постели — в момент, когда луна стояла прямо над окном. Она улыбалась. И губы её были красными, хотя крови не было. **** Люсиль по-прежнему дрожала, словно в лихорадке. После приступа вины ею вдруг овладела паника. Вытерев кровь с лица брата рукавом собственной сорочки, она стала хлопать Томаса по щекам: — Очнись, вставай! Вставай же! Но он не отвечал. Молодая женщина сглотнула и приложила пальцы к его шее — там, где обычно билась беспокойная жилка, синевшая под белоснежной кожей. Однако сейчас ее пульсация едва ощущалась. Томас был еще жив, но находился в глубоком обмороке из-за серьезной кровопотери. Эта недвижность пугала Люсиль. Она отказывалась в это верить: легче было думать, что он уснул на холодном грязном полу, в неудобной для себя позе. Но всюду была кровь. Как ее много и какая она красная! В животе у нее заурчало еще сильнее. Это подталкивало ее к страшным выводам, а сознание словно раздвоилось: какая-то ее часть говорила, что брат бы не был ей благодарен за то, что она спасла его жизнь таким способом. Другая же часть ее парировала, что если погибать — так всем и сразу. Не удержавшись, она наклонилась и слизала струйку крови, текшую по его щеке. Тело отозвалось благодарностью и каким-то странным теплом, словно распознавая новую для себя пищу. Вместе с этим пришло холодное осознание необходимости и спокойствие. Решившись, Люсиль подняла нож. Та же рука, что только что отняла жизнь, теперь должна была её вернуть. Лезвие рассекло кожу на левом запястье — тонко, как перо, выводящее подпись. Порез тут же наполнился тёмной кровью. Наверное, если бы кровь была человеческой, она задумалась бы, прежде чем покинуть тело. Но Люсиль не боялась. Она прижала запястье к посиневшим губам Томаса. А ведь он целовал ее руки совсем недавно. До появления этой. В то время, когда он не знал других женщин. Он по-прежнему не дышал, но адамово яблоко на шее болезненно дернулось, точно тело вспомнило, каково это — жить. Прежде до синевы бледная кожа его чуть порозовела, и Томас застонал, неразборчиво пробормотав что-то — не то молитву, не то проклятие. Люсиль убрала запястье и нежно коснулась своими губами обагренных кровью губ брата. Затем тихо прошептала: — Прости… Ласкающие губы медленно прошлись по окровавленной скуле Томаса, тепло дыша, соскользнули к подбородку, а от него — к шее. Шарп шевельнулся и приоткрыл глаза, перед которыми все кружилось и плыло: — Люсиль… ты пришла… за мной? Голос сипел и каждое слово давалось ему тяжело. Молодая женщина не ответила. Какое-то сверхъестественное чутье вело ее дальше. Прямо чуть ниже ожившей жилки она вонзила зубы в его шею. Томас захрипел и забился от боли в ее руках, но Люсиль продолжала держать его, точно сама смерть действительно более была не властна их разлучить. С каждой новой каплей его крови жизнь перетекала в нее. На языке было солено и тяжело, отдавало железом — и тем не менее, тело воспринимало этот вкус с упоением. Пульс брата под ее губами бешено колотился, но постепенно стал угасать. Тело Томаса обмякло вместе с последним выдохом. Чувствуя это, Люсиль наконец-то отстранилась, тяжело дыша и вытирая рот тыльной стороной ладони. Новая кровь билась в ней, расширяя мир до предела, делая его ярче, полнее и живее. С этими чувствами она отползла к стене рядом с телом брата и закрыла глаза. Кроме новых ощущений, на нее накатывали резкие, обрывочные воспоминания. Тогда, в психиатрической лечебнице доктор Эшмол вернул ее однажды с того света, когда после побоев она перестала дышать. Память воспроизводила с ясной четкостью ее собственное пробуждение в ремнях, едва ощутимый уже запах хлороформа и голос врача, звучавший практически ласково: — Вам повезло, мисс Шарп. Ваш донор просто исключителен и его кровь поможет вам восстановиться быстрее. Конечно, доктор Эшмол не помогал ей, а только испытывал на ней новые научные веяния и подтверждал теории спиритуализма. Она, как и сотни других пациенток лечебницы, была в его безраздельной власти. Значит, смерть пришла к ней тогда — и осталась жить внутри. **** По телу Томаса прошла судорожная дрожь. Мышцы включались рывками, пока его самого захлестывали холодные волны — и казалось, что жилы заполнялись не кровью, а ртутью. Вернувшийся слух поражал четкостью: молодому баронету казалось, что он слышит не только ветер, который распахнул слуховое окно наверху, но и треск горящего фитиля свечи, шорох ткани, неравномерное биение чьего-то сердца, дыхание… Он открыл глаза и со стоном зажмурился: даже ровный лунный свет казался ему сейчас ослепительно ярким. При попытке сделать вдох он закашлялся, будто его мучила нехватка воздуха. Однако дыхание постепенно выровнялось и задыхаться он перестал. Потом сердце сделало еще несколько неровных ударов и замолкло. Услышавшая это Люсиль сразу же распахнула глаза, подползая к нему с видом нашкодившей собачонки. Томас приподнялся на локтях, попытавшись сесть. — Подожди… — сестра остановила его. — тебе может быть опасно делать такие резкие движения… Томас поморщился, но все же упрямо сел и провел рукой по правой груди — туда, куда совсем недавно вонзился нож. Он помнил это. Тем не менее, пальцы наткнулись на разодранную ткань жилета, только и всего. Не поверив собственным ощущениям, он прижал руку к левой груди. Было тихо, даже прохладно наощупь. Томас тряхнул головой и, подняв руку, провел ею по своей шее. Его встретили вновь тишина и тот же самый привычный холод. — Что… ты сделала? — голос его звучал хрипло, словно он не говорил целую вечность. Люсиль отвела взгляд. — Всего лишь спасла тебя. — Спасла?.. — Томас зажмурился, начиная понимать произошедшее, — ты убила меня… Открыв глаза, он вытянул руку перед собой. Кожа по-прежнему была бледной, под нею вились синевато-серые жилы, и кровь в них уже не грела. Он не чувствовал собственного пульса, но при этом шум в ушах не утихал. — Почему все так слышно?.. — Томас болезненно скривился, — слышу даже как трещит фитиль свечи… где-то вода капает. В глазах Люсиль блеснули слезы. — Это не вода. На этих словах Шарп замер, глубоко втянув воздух в себя — тот отозвался противно-сладким и одновременно притягательным запахом крови. — Ты жив, но по-своему… — продолжила Люсиль, но он оборвал ее: — Мы оба умерли и теперь смерть носит наши лица. Сестра качнула головой, не сдаваясь. — Этот шум… он скоро пройдет. Томас закрыл глаза, взвешивая все услышанное. При этом он коснулся пальцами своей щеки, которую словно стягивало изнутри — рана, нанесенная сестрой, заживала на глазах. — Где Эдит? — задал он единственный пришедший в голову вопрос. Люсиль болезненно дернулась. — Ты вернулся с того света и вновь говоришь о ней?! — Просто скажи мне, — Томас открыл глаза и умоляюще посмотрел на нее, — Эдит жива? Сестра не могла спокойно терпеть этот знакомый и любимый до боли взгляд. — Жива, — она опустила голову, — жива… пока еще. — Слава Богу! — Томас облегченно вздохнул. Сердце, о котором он на время забыл, болезненно дрогнуло, вспомнив, как стучать. — Не смей благодарить Бога, Ему наплевать на тебя! — внезапно взвилась сестра, — я вытащила тебя из лап смерти, понимаешь?! Это сделала я! — Почему же тогда все вокруг пропахло гибелью и кровью? — Шарп недоверчиво покачал головой. Люсиль не ответила. Ветер колыхнул занавеску, и лунный свет лёг на их лица — такие похожие, и такие мёртвые. Томас медленно поднялся и протянул руку, чтобы опереться о стену. Силы возвращались к нему неожиданно быстро и легко. — Я не могу быть рядом с тобой, — он посмотрел на сестру с отвращением, — я не могу дышать рядом с тобой. Здесь все пахнет неволей и смертью. Даже ты… — Не уходи… Прошу… — Люсиль потянулась к нему, пытаясь обнять его за ноги, — тебе нельзя к людям. Они убьют тебя… — Пусть! — внезапно прошипел Томас, наклонившись, чтобы оттолкнуть ее, — пусть! Лучше умереть по-настоящему, чем оставаться здесь! Он сделал пару шагов к двери, а потом, остановившись, прижал руку к виску. — Эдит должна знать, что я жив, — прошептал он. Злость на сестру постепенно остывала, — или что мне нельзя быть живым. А вот ты никогда более не перейдешь порог Аллердейла и не ступишь в мир живых. Сестра плакала уже не скрываясь и не вытирая слез. — Ты всё равно вернёшься, Томас. Никто не рвёт то, что было единым так долго. Нас тянет друг к другу. — Может быть, — Томас не обернулся. — но тяга — это не любовь. Если во мне осталась еще хоть крупица души — я не позволю ей вновь оказаться рядом с тобой. Люсиль хотела ответить, но он уже шагнул в коридор. Сквозняк задул свечу, и в одно мгновение всё погрузилось в лунную полутьму.