Part IV.

Первые дни после бала эпох Мина почти не выходила из дома. Она часами сидела у окна, всматриваясь в лица прохожих, как будто среди них мог появиться он. И чем дольше она ждала, тем сильнее по нему скучала. Эти дни тянулись особенно медленно, как патока — липкая и приторная, в которой тонешь по самое горло. Каждую ночь перед сном она обещала себе, что завтра всё изменится, что он непременно даст о себе знать — и каждый вечер глотала горькое разочарование. Но затворничество сводило с ума и приводило за собой ненужные мысли, и потому вскоре, словно в наказание себе за слабость, Мина стала принимать все приглашения подряд — бывать где угодно, лишь бы не оставаться наедине с тишиной. Лишь бы пересечься с ним вновь хотя бы на одно мгновение. Балы, музыкальные вечера, чтения в посольстве, даже утренние благотворительные завтраки, которые прежде вызывали у неё скуку и раздражение. Она улыбалась, отвечала на любезности, кивала знакомым дамам — и в каждой толпе искала одно лицо. Но Влада не было. Ни в отражении зеркал, ни в дверных проёмах, ни среди танцующих. Словно предмет её сладких грёз он был далёк и неосязаем. Было только его имя — шёпотом, за спиной, в полутоне чужих разговоров, в каждом вдохе, где пахло не им. И с каждым днём становилось труднее дышать. Он не появлялся. Не писал ей писем и не пытался найти встречи. Влад словно растворился, но о нём говорили все. И от этого становилось только хуже. Она ждала его в шагах почтальона, в каждом шорохе у дверей, в новостях, что приносили соседи, даже в чужих шагах под окнами. Но всё было бестолку. Неизвестность мучительно медленно глодала её изнутри, с той же хищной настойчивостью, с какой зверь пережёвывает добычу. Тем временем о Владе рождалось всё больше новых историй, и каждая была увлекательнее другой. Кто-то утверждал, что он внезапно отбыл в Вену; другие уверяли, будто его видели на набережной Сены в сопровождении какой-то иностранки. Шептали даже, что он тяжело болен, а кое-кто — что арестован за дуэль и должен быть депортирован. Мина старалась не слушать — но слова настигали её в гостиных, в магазине тканей, в церкви, где дамы обсуждали чужие судьбы между молитвами и крестным знамением. Казалось, от этих разговоров нельзя было укрыться — они просачивались в воздух, в шум экипажей и даже в шелест одежды. К постоянному стылому ожиданию быстро прибавилась тревога — вязкая, липкая, не отпускающая, словно лесная топь. Что, если с ним и правда что-то случилось? Не просто внезапный отъезд, прихоть или скука — а беда, настоящая, страшная, о которой никто не говорит вслух. Она несколько раз порывалась написать ему, но не знала, куда. Не знала даже, осознаёт ли он теперь, кто она для него. Если память вернулась — почему молчит? Если нет — что он подумает, получив её письмо? Для женщины её положения подобная инициатива была бы самоубийством. И потому она просто ждала, глядя на пустой стол, и мысленно обращалась к нему каждое мгновение, будто могла силой мысли заставить его откликнуться. Вскоре она поручила Элен осторожно разузнать, не покидал ли граф город. Но дни шли, а сведений не было. Надежда текла по её венам, постепенно превращаясь в долгодействующий яд.

***

Время шло. Шарлотта продолжала звать её на встречи, а Уильям навещал почти ежедневно — порой даже несколько раз в день. Он приносил с собой уверенность и ровный ритм, свежие розы в вазе, аккуратно сложенные письма, слишком правильные слова и мнимую заботу. Казалось, он заполнял собой всё пространство. Сначала Мина была даже отчасти благодарна — в его присутствии можно было хотя бы не слушать собственные мысли. Но вскоре это стало казаться наказанием — словно в одном из кругов Данте её обрекли вечно жить рядом с ним. В мире, где каждый день начинается его голосом и заканчивается его тенью за спиной. Последние недели Уильям был особенно оживлён. Он говорил больше обычного, даже позволял себе лёгкие шутки, словно мир вокруг наконец принял нужный вектор. В нём появилось что-то от человека, добившегося желаемого: блеск самодовольного покоя в глазах, едва заметная торжественность в голосе, тень улыбки, задерживавшейся на губах чуть дольше, чем следовало. Мина это замечала — и не могла понять, радуется он её присутствию или тому, что таинственный аристократ полностью исчез из виду, оставив после себя только шёпот и сплетни. Это новое, почти весёлое настроение настораживало её. После бала, после его сдержанной злости, спрятанной за подобием вежливости, это просто не могло быть к добру. В каждом его жесте чувствовалось странное удовлетворение, словно он восстановил порядок, разрушенный тем коротким танцем. — Вам стоит больше отдыхать, Мина, — сказал Уильям ласково в один из своих приходов, мягко положив руку на плечо, и она едва сдержалось, чтобы тут же не скинуть ладонь. — Вы бледны. Я распорядился, чтобы Элен наняла дополнительную прислугу. Это снимет часть забот. С того дня в доме стало больше шагов, голосов и звуков. Совершенно ненужной бурной деятельности и внимательных взглядов за каждым её шагом. Появилась суета, которой раньше не было. Пахло полиролью для мебели, свежим хлебом, духами новых служанок — и чем-то чужим, не её. Одиночества больше не осталось. Даже это у неё отобрали, не спросив. И Мина с каждым днём ощущала, как стены становятся ближе, а её собственное дыхание — всё короче, будто невидимая ладонь сжимала горло и не давала вдохнуть. Дни текли размеренно и одинаково, словно по выверенному расписанию: чай в полдень, визиты, письма, короткие прогулки под присмотром садовника. Иногда она задерживалась у окна, глядя на серое небо, где облака плыли, как клочья выцветшего шелка, и представляла снежные склоны, блестящие под холодным январским солнцем. Когда вечер опускался на дом, запах свечного воска и лака для мебели смешивался с ароматом цветов, которые приносил Уильям. Всегда розы. Безупречно свежие, пахнущие пряным мёдом. Они менялись в вазе, не успевая завять. Словно любое несовершенство вызывало у Уильяма приступ мигрени. С каждым днём Мина чувствовала, как тонет в этой мягкой, вязкой благопристойности. Она говорила мало, ела по привычке, спала плохо, потому что в каждом сне ей виделись глаза её князя.

***

Последнюю неделю Мина почти не покидала дом. После бесконечных приёмов и музыкальных вечеров, не приносящих ни утешения, ни новостей, она просто выдохлась. Каждый выход в свет теперь отдавался тупой болью в висках и ощущением пустоты. Какой был в этом смысл? Он всё равно не появлялся. Ни на балах, ни в театре, ни на дипломатических вечерах, куда Уильям водил её почти насильно — под руку, как аксессуар, — и не позволял отойти даже на мгновение, словно ожидая побега. К его негодованию, от всех последних приглашений она отказалась под предлогом усталости и болезни. По этой же причине она не принимала гостей и редко выходила даже в сад. Но это не спасало от злых языков и пристального внимания скучающих светских дам — их молва пробиралась под кожу и разъедала изнутри жгучей кислотой, даже когда Мина не выходила из дома. «Говорят, она не оправилась после того бала, хоть и отчаянно делала благопристойный вид…» «Неудивительно, что Уильям стал работать больше — невеста ведёт себя так, будто в трауре.» «Говорят, на балу она танцевала с графом дважды…» «А я слышала, будто они даже успели уединиться в беседке…» «Моя подруга сказала, что после этого Уильям позвал Мину на танец, но она отказалась, сославшись на головную боль. Она слышала это собственными ушами!» Слова липли к коже вязкой грязью, от которой хотелось отмыться. Отвратительно. Она бы каждой сплетнице отрезала язык и скормила его в назидание остальным. Когда в то утро Элен нерешительно постучала в дверь, сообщая, что мисс Шарлотта требует аудиенции, Мина не отрывая взгляд от камина, произнесла рассеянно: — Скажи, что я никого не принимаю. Но было уже поздно. Шарлотта сама вошла — решительно, как надвигающаяся буря. — Элен пыталась меня остановить, — сказала она, захлопывая за собой дверь. — Но я не собираюсь стоять в прихожей, пока вы медленно чахнете в одиночестве. Мина подняла взгляд. — Не думаю, что одиночество мне угрожает, — произнесла она с усталой усмешкой. — Уильям напротив окружил меня заботой. Даже слишком, пожалуй. У меня теперь целая армия прислуги, чтобы я не вздумала заскучать. Шарлотта фыркнула и опустилась в кресло напротив. Под привычной бравадой чувствовалась тревога. Она медленно сняла перчатки, положила их на колени и посмотрела на Мину — внимательно, будто была доктором. — Вы не появляетесь уже практически вторую неделю, — сказала она, как всегда склонная всё немного преувеличивать. — Ваше отсутствие замечают все. Люди выдумывают. И делают это с пугающей охотой. — Пусть выдумывают, — сказала Мина тихо. — Если им так нужно, пусть напишут свою историю. Может быть, они сподобятся, и она закончится счастливее, чем моя. Шарлотта нахмурилась, но ничего не ответила. Некоторое время они молчали — в камине потрескивало пламя, и эта тишина была почти уютной. Наконец Шарлотта выпрямилась и, словно решившись, произнесла: — Сегодня у мадам де Виллар — небольшие посиделки. Только дамы, без лишнего шума. Вы пойдёте со мной. Слова прозвучали почти как приказ, но её глаза выдавали беспокойство. У Мины не было ни сил, ни желания спорить. Хоть это приглашение и означало встретиться с теми, кто придумывал про неё глупости. — Ради вас, — ответила Мюррей. — Но только ненадолго. Шарлотта слабо улыбнулась: — Этого достаточно, — сказала она и встала, поправляя подол платья. Когда за ней закрылась дверь, Мина ещё долго смотрела на огонь, думая, что, пожалуй, страшнее самого одиночества бывает лишь тот момент, когда от него пытаются спасти.

***

За резными дверьми доносились оживлённые разговоры и жеманный смех, но всё смолкло, едва Мина переступила порог. На неё разом обернулись десятки глаз, и в тот же миг она пожалела, что поддалась на уговоры Шарлотты. — Мадемуазель Мина! — воскликнула мадам де Виллар, поднимаясь из-за чайного столика и раскидывая руки. — Какая радость! Мы уж начали думать, что вы совсем забыли о нас. Гостиная мадам де Виллар сияла мягким светом и была наполнена приторным запахом карамели и фиалок. Мина бывала здесь полгода назад, и тогда ей удалось затаиться тенью до самого конца чаепития и так же незаметно уйти. В этот же раз всё внимание — цепкое, липкое — было приковано лишь к ней. — Я была немного… нездорова, — ответила Мина с натянутой улыбкой, вежливо касаясь предложенной руки, и уже зная, что эту фразу тут же начнут трактовать в самых разных подтекстах. — Нездоровы? Не похоже на грипп, — протянула одна из дам со смешком, — скорее уж, на следы бурных переживаний. Все засмеялись, будто это было милой безобидной шуткой. А Мина едва сдержалась от того, чтобы закатить глаза, и позволила усадить себя рядом с хозяйкой вечера, которая тут же любезно предложила ей чай и приторные печенья. Дамы ещё немного со светским видом обсудили погоду, моду и последний спектакль. Но все знали, что это привычная никому не нужная условность, прежде чем перейти к самому горячему и интересному обсуждению. — Говорят, граф де Корвин уехал так внезапно, что даже не собрал вещи, — сказала мадам де Виллар, резко меняя тему. — Что вы об этом думаете, мадемуазель Мина? В комнате стало чуть тише, и Мина едва сдержала нервный кашель. Все будто невзначай посмотрели в её сторону. — Боюсь, я не знаю, мадам. Возможно, у него были неотложные дела. — Ах, да какие же у мужчин бывают дела, кроме карточных долгов и… приключений? — вставил кто-то с лёгким смешком. — Или новых муз, — добавила другая, — я слышала, что у него весьма широкие… связи. — Но, признаться, танец с вами, Мина, — протянула третья с едва заметной тенью зависти, — выглядел не как простой вальс. В нём было нечто… как бы сказать… откровенное. — Настоящий волк среди ягнят, — усмехнулась баронесса. — Этот взгляд… — она театрально приложила ладонь к сердцу. — Я бы не рискнула встретить его без сопровождения мужа. — Или наоборот, — вставила мадам Делакруа, и дамы расхохотались. — Да что вы в нём нашли? — произнесла мадам Леруа, сдерживая улыбку. Это была тучная женщина с поволокой в глазах и вечно мрачным видом. — По мне, в нём нет ничего особенного. Черты резкие, взгляд холодный. У меня от него мурашки по коже. — Ах, вы просто не умеете ценить уникальность, — возразила баронесса. — Было в нём нечто… магнетическое. Согласны, Мина? Говорят, вы глаз не могли от него отвести. — Глупое преувеличение, — спокойно ответила Мина, не опуская взгляда. — Я просто была любезна. Всё остальное — не более чем плод светских пересудов. — Именно, — подхватила Шарлотта, чуть резче, чем следовало. — Граф был образцом учтивости. Один танец не делает из дамы героиню романа. — Один? — с лёгким смешком переспросила мадам Делакруа. — Ах, простите, я, должно быть, ослышалась. Мне говорили иное. — Вы ничего не путаете, — вмешалась Мина, удерживая ровный тон. — Только один. И он покинул бал почти сразу после. — Вот именно об этом мы и говорим, — заметила баронесса, откинувшись на спинку кресла, словно только и ждала этой фразы. — Станцевал с вами — и исчез. Не попрощался ни с кем. Так нетактично. Это ли не самое любопытное в этой истории? — Возможно, ему стало плохо, — сказала Шарлотта, стараясь вернуть лёгкость в разговор. — Или его вызвали по делам. — Конечно, — произнесла мадам Леруа с мягким сарказмом. — Так всегда и бывает, когда мужчина внезапно исчезает после встречи с красивой женщиной. Не правда ли, дамы? Их колючее внимание мешало дышать. Шарлотта, вероятно, полагала, что появление Мины снизит накал разговоров и рассеет скабрезные слухи, но всё обернулось наоборот. Возможно, потому что каждая из этих дам видела лишь то, что сама хотела. А может, потому что в глубине души они действительно были правы и ни в чем не ошибались. — А ваш жених, дорогая, должно быть, рад, что в его доме всё теперь тихо? — произнесла баронесса с улыбкой, за которой прятался жалящий интерес. — Столько внимания к вам, столько слухов… мужчины редко это переносят спокойно. — Она попыталась придать словам оттенок сочувствия, но прозвучало это неправдоподобно. — Уильям человек рассудительный, — ответила Мина, сжимая пальцы на чашке до побеления. — Он слишком занят делами, чтобы слушать сплетни. «И вам бы тоже следовало,» — подумалось ей где-то на периферии. — Ах, точно, он же у вас дипломат, — протянула мадам де Верньи, супруга советника посольства, лениво покачивая ложечкой в чашке. — Кстати, об этом… — она выдержала театральную паузу, наслаждаясь вниманием. — Мой муж, а вы знаете, он не последний человек в посольстве, — жеманно повела она плечами, — сказал, что у графа де Корвина возникли некоторые… затруднения с документами. — Документами? — переспросила Мина невольно, приподнимая брови. — Наверняка, пустяки, — продолжила де Верньи, хищно наблюдая за её лицом и ловя каждое движение. — Кажется, речь о сомнениях в подлинности его бумаг. Всё началось с анонимной жалобы, из-за чего возникло недоразумение с разрешением на пребывание. Говорят, он был вынужден срочно покинуть Париж, чтобы уладить всё лично. Так… прозаично. — Ах, как удобно, — протянула мадам де Верньи с тем самым тоном, когда слова звучат будто невинная шутка, на деле скрывая яд. — Исчезнуть, не попрощавшись, и всё свалить на бюрократию. Мина едва заметно побледнела, но голос её оставался ровным, а тон незаинтересованным: — Думаю, граф достаточно умен, чтобы разобраться с любыми формальностями. — Ах, разумеется, — с улыбкой произнесла де Верньи. — Мужчины его типа всегда выпутываются из неприятностей. Особенно если кто-то вовремя позаботился о том, чтобы верёвка запуталась именно вокруг их шеи. Все замолчали. Шарлотта первой нарушила затянувшуюся паузу. Её голос прозвучал чуть громче, чем требовалось, — нарочито оживлённо в замершем пространстве: — Ну что вы, мы же не за дипломатическими интригами здесь собрались! Мадам де Виллар, вы ведь хотели показать нам новый сервиз из Лиможа? Я, признаться, едва дождалась этого момента. Её попытка перевести тему была очевидной, но никто не решился возразить. Мина уже их не слушала. Голоса стали звучать, словно через толстый слой ваты. Она опустила взгляд в чашку. На поверхности чая покачивалось отражение пламени свечи — хрупкое, дрожащее, как и её самообладание. Анонимная жалоба. Слишком своевременно и очень удобно. Сколько занимает решение подобных вопросов? Недели три? А может и дольше… Неужели… это он? Мысль вспыхнула и тут же погасла, оставив за собой привкус горечи. Уильям никогда не казался ей человеком, способным на подлости, но быть может она никогда хорошо его и не знала. Что-то же должно было объяснять его хорошее настроение... Шарлотта мягко коснулась её локтя, вырвав из оцепенения. — Пойдём, — сказала она тихо, — нам уже пора.

***

Неделя после чаепития у мадам де Виллар тянулись однообразно и вязко, как дурной сон, который не кончался. Мина почти не выходила из дома, не находя покоя ни в чтении, ни в музыке. За это время слухи, казалось, выдохлись, потеряли остроту, превратившись в вялые пересуды. Почти все устали обсуждать один и тот же бал, наконец, найдя время на более насущные проблемы. Но Мине казалось, что пришедшая тишина была обманчивой, как затишье перед бурей. Будто бы всё только начиналось. Тот вечер не выходил у неё из головы. Слова де Верньи про анонимную жалобу повторялись в памяти с навязчивой точностью — словно заученная фраза, от которой невозможно избавиться. Всё внутри сжималось от беспокойства. Шарлотта, будто почувствовав это, стала появляться всё чаще — может, из чувства неловкости за то злополучное чаепитие, а может, просто не желая оставлять её одну. Их разговоры сводились к пустякам, но Мину радовала её компания. Пребывать наедине со своими переживаниями становилось тяжко. Вечером они уже привычно сидели у камина и пили чай. Шарлотта, как обычно, старалась казаться беспечной, но руки её то и дело сжимали чашку слишком крепко. Мина же казалась отрешённой и задумчивой, полностью погружённой в собственные мысли. Когда в холле хлопнула дверь и раздались шаги, сердце Мины сжалось в немом предчувствии. Уильям вошёл без обычной церемонности — быстро, с тем видом человека, который предпочёл бы быть где угодно, только не здесь. В руке он держал конверт, и то, как его пальцы сжимали бумагу, выдавало раздражение. — Поздравляю, — произнёс он ровно, бросая конверт на стол. — Ваш знакомый вновь объявился. Можете радоваться. Таким тоном он мог говорить только об одном человеке. — Разве это не повод радоваться и вам? — спросила Мина с невинной вежливостью, в которой сквозил едва уловимый вызов. — Вы ведь обычно приветствуете подобные приглашения. Или не ожидали, что граф всё же вернётся? На лице Уильяма промелькнула едва заметная тень злости. — Его возвращение меня мало касается, — ответил он холодно. — Но, похоже, вас — очень даже. Он сделал короткую паузу, потом добавил тем же безукоризненно спокойным тоном, смотря на неё почти ласково: — Быть может, вы пропустите и этот вечер тоже, как все последние? Ведь, если я не ошибаюсь, вы всё ещё не вполне здоровы. — Напротив, — ответила Мина бодро, поднимаясь. — Чувствую себя просто прекрасно. Думаю, мне пойдёт на пользу немного общества. Шарлотта поспешила вмешаться, стараясь придать голосу легкость, которой не чувствовала: — Вот и отлично! Значит, всё решено, — произнесла она с натянутой улыбкой. — Господи, какие вы оба серьёзные — будто речь идёт о совете министров, а не о вечере с шампанским и музыкой. Она взглянула на Мину — мягко, умоляюще, словно просила: не продолжай. Потом перевела взгляд на Уильяма и добавила уже чуть тише, почти шутливо: — В любом случае, это всего лишь вечер. Немного музыки, немного разговоров, и, кто знает, возможно, даже немного удовольствия. Тебе не помешает расслабиться, дорогой брат. Уильям не ответил, и повисла напряжённая тишина. Мина потянулась к конверту. Бумага была плотной, чуть шероховатой, с гербовой печатью — знакомой до боли. Она медленно развернула письмо, ощущая колючий, почти детский восторг, и быстро прочитала строки. Он жив. Он вернулся. И скоро она увидит его вновь.