Копия

      История Рая исчисляется годами, веками, тысячелетиями. Сложно сказать, когда именно он появился, да и нет в этом совершенно никакой нужды. Время здесь не имеет значения: секунды, минуты, часы, будто сотни песчинок в пустыне, рассыпаются, превращаются в отголоски чего-то до боли знакомого, но такого неимоверно далекого и неважного. Какая разница, сколько ты здесь находишься? Главное – ты счастлив, вокруг только самые достойные и добрые души, мощенный золотом огромный город, нет забот и обязанностей, лишь вечный отдых от мирской суеты. Умиротворение – вот твой главный спутник на всю оставшуюся вечность.       Что ещё нужно для счастья? «Ничего», - ответил бы кто-то из вчерашних людей, довольно улыбаясь и уже представляя все те удивительные вещи, которые сможет сделать и попробовать, вероятно, впервые за все свое недолгое существование. И, возможно, он даже прав. Возможно, все они, желающие веселья и покоя, правы. Все же именно для этого Рай ныне и существует: даровать высшую награду каждому, кто правильно прожил земную жизнь. Но Лют на этот вопрос ответить уже не сможет.       Подумать только. Еще несколько месяцев назад смогла бы хотя бы пожать плечами, закатить глаза или просто вздохнуть, выдавить из себя дежурную вежливую отмазку (она никогда не любила риторические вопросы). Но сейчас, в этот самый момент, слишком много мыслей в голове, слишком много чувств, которые вряд ли удастся уместить в одно единственное предложение, слишком мало людей, которые действительно смогли бы её понять. Единственное слово, выжженное на подкорке сознания раскаленной докрасна сталью, никогда не сорвется с губ. Не здесь, не сейчас, не при всех. Они не поймут, они осудят. Да и черт с ними. Едва ли Лют действительно заботит их мнение. И все же… узнав, могут сорвать весь ее только-только начавший приобретать хоть какую-то форму замысел и уж точно в срочном порядке определят в крохотную комнатку на принудительный разговор с приторно сладким мозгоправом, рассыпающимся в лживых бессмысленных речах о важности дружбы Рая с Адом и их взаимной любви, смирении и прощении. Но иногда нельзя ни смириться, ни простить. А в голове набатом бьется лишь одно: «МЕСТЬ». ***Из всех жителей Рая едва ли можно было найти хоть кого-то, кто без особой нужды захотел бы прогуляться до Безымянной башни. Да и зачем? Одинокое угрюмое место, стоящее на отшибе. Потрескавшиеся стены. Изъеденные угрожающими трещинами потолки с вечно падающей известкой. Скрипучие старые лестницы из трухлявого дерева, словно ведущие в никуда и готовые обвалиться в любой момент. Холодный каменный пол с пробившейся между щелями жухлой желтой травой. Страшно завывающий в разбитых окнах тоскливый ветер… Больше похоже на локацию из дешевого фильма ужасов, чем на истинно райскую постройку. Сколько раз Сера уже порывалась избавиться от нее или хотя бы переоборудовать во что-то более полезное, уже вряд ли удастся подсчитать даже ей самой. Никогда не доходили руки, всегда находилось что-то более важное и неотложное. То райские обитатели вдруг решали друг с другом поспорить на совершенно бредовые темы, то Ад начал недвусмысленно намекать о необходимости восстания и готовности идти на бой, то еще что-нибудь. Башня в любом случае оставалась нетронутой. И хоть Лют её вид иногда раздражал, сейчас она в какой-то мере была даже благодарна судьбе: в таком мрачном месте любой, даже самый любопытный, прохожий был неопасен (да и ближайший населенный район находился в десятке километрах отсюда), здесь её никто не искал и не трогал, можно было привести мысли в порядок и спокойно выплеснуть их на лист белой мятой бумаги, погнувшейся от ветра. Идеально. Она, разумеется, редко плела козни самолично, предпочитая в случае чего вступать в самую что ни на есть прямую физическую конфронтацию, но участие в своего рода «заговоре», о котором никто, кроме истребителей, знать не мог, дало ей бесценный опыт того, как вести себя незаметно и не дать другим раскрыть действительно важные секреты.       Карандаш яростно бегал от строчки к строчке, совершенно не поспевая за чередой яростных мыслей. Бумага рвалась. Но Лют будто бы и не замечала этого, пытаясь выудить из сознания самые изощренные и жестокие методы расправы. Эта жалкая принцессочка ответит ей. Весь Ад ответит. Какая дружба? Какое прощение? После того, что они сотворили, удовлетворение Лют получит лишь тогда, когда лично запачкает руки их мерзкой кровью, когда лично отнимет у них жизнь. - Я бы хотела посмотреть, как ты страдаешь, - тихо шипела она, надавливая на карандаш с такой силой, что изрядно сточившийся грифель раскололся на три части, - Мне очень интересно, как бы ты справилась с этим. Твоя драгоценная подружка умирает, захлебываясь кровью, а ты вместе со своей сворой и чудаковатым папашей, НИ-ЧЕ-ГО не можешь сделать!       С губ сорвался истерический смешок. Злобный и нездоровый, пропитанный ненавистью и презрением, но вместе с тем и каким-то странным удовлетворением, сладострастным предвкушением чего-то, безусловно, безумного, однако явно стоящего всех потраченных усилий и возможных последствий. Плевать, какого мнения будут о ней Серафимы! Плевать, что скажут жители Рая! Ей ответит каждый адский обитатель! Никто не сбежит от ее кары. Шторм уже близко, намного ближе, чем они ожидают. - Боже, Лют, блять, не ржи так. Ты меня пиздецки пугаешь, - из-за спины послышался знакомый саркастический голос. Всякий раз, когда он пронзает повисшую тишину, Лют резко вздрагивает и замирает, будто олень перед фарами несущейся на него машины. К его появлениям нельзя подготовиться, нельзя их предугадать. Он всегда появляется тогда, когда сам захочет, даже если момент, по мнению самой Лют, самый неподходящий, - Не, я не ссыкло, конечно, но, реально, ты бы послушала себя со стороны. Не будь человек таким смелым и крутым, как я, схлопотал бы инфаркт и сдох второй раз.       Карандаш так и замер в воздухе. Грифель мелкой крошкой посыпался на исстрадавшуюся бумагу. Она не поворачивалась. В груди что-то ныло так сильно, что перекрывало кислород. Дышать невозможно: пытаешься сделать вдох, а внутри только сильнее тянет и скребется. По щеке сама по себе скатилась одинокая слеза. Лют, очнувшись, тут же стерла её большим пальцем. Нет, как бы больно ни было, нельзя поддаваться печали. Ненависть и гнев можно переделать во что-то стоящее, с ними можно работать, они дают возможность продолжить жить. Пускай на инерции, пускай эта жизнь больше смахивает на одержимость. Зато есть хоть какой-то новый смысл. Свой основной, тот самый окрыляющий, о котором пишут живые в своих сопливых романах, она потеряла в той битве, при истреблении, которое не должно было ничем отличаться от сотен других. Адам должен быть отомщен. В этом ее главная цель. Сделать ему последний прощальный подарок, помочь упокоиться окончательно, изничтожить обидчиков.       Печаль она успешно сдерживала. Чувствовала, но старалась заблокировать, забыть о ней, как о страшном сне, отключить, словно ненужную машину. Печаль отчаянно скреблась, силясь протиснуться сквозь бушующие волны ярости, но в итоге отсеивалась и пряталась в сознании, копилась и росла, ожидая своего часа. Лют не думала о том, как будет жить после отмщения. «Сейчас главное не это», - пыталась убедить она себя. Но на деле понимала: ей страшно даже представить. Как можно это злополучное время назвать хоть мало-мальски счастливым, если рядом не будет его? - Эй? Ты меня слышишь вообще? Оглохла или как? Погоди, ты что, обиделась на что-то? Твою мать, я думал, ты не из тех стервозных истеричек, - судя по звуку, он носком ботинка пнул один из сотен камушков, лежащих на сколотом каменном полу. Горло и глаза снова обожгло, будто лава пробежала по коже, превращая её в черные угли.       «Пожалуйста, просто говори. Не замолкай. Я хочу слышать твой голос. Прошу…», - тоска, щемящая и болезненная, все же дала о себе знать, робкой волной перелилась сквозь дамбу, что Лют пыталась воздвигнуть. Сдерживаться было трудно. Она покосилась на упаковку таблеток, которую украдкой стащила из лазарета, пока местная медсестра отвернулась. Та стояла на покосившемся от времени столе, совсем рядом с её хаотичными схемами, набросками и разрозненными мыслями. Говорят, помогают. И помогают сильно. Выпей одну - и мираж пропадет, рассеявшись в воздухе, как дымка после костра. - Лют! Перестань меня игнорить! Брось, нормально же всё было, - голос раздался ближе. По ощущениям, их разделяло всего шага три-четыре. На плечо опустилась призрачная холодная рука. «Это ведь не он… просто моя фантазия, галлюцинация», - подумала она. Раздался легкий треск дерева - ломался сжатый в ладони карандаш.       И все же внутри что-то щелкнуло. Она развернулась, уставилась прямо в глаза своему воображению. Адам стоял перед ней, нахмурившись, как всегда делал, когда чем-то был недоволен. Маску он снял, неаккуратно зажав её под рукой. Янтарные глаза казались почти золотыми в свете заходящего солнца, в них горел привычный ей живой огонек. Адам всегда проживал все свои эмоции на всю катушку, не стесняясь никого и ничего, не стараясь их заглушить или скрыть. Сердце пропустило удар. Может ли фантазия быть такой реальной? Может ли она сама помнить о нем так много деталей? Рука слегка дрогнула, но Лют так её и не подняла. - Как же с тобой трудно иногда, - брови свелись к переносице еще сильнее. Казалось, ситуация все больше его раздражает. И почему-то где-то в голове проскользнула болезненная мысль, что, в принципе, неплохо его злить, если при этом она получает возможность его видеть и слышать, - Скажи хоть, что я на этот раз сделал не так? Дай угадаю… - Ты настоящий? - выпалила она, перебивая. Отчаянно. Заранее зная, что ответит он совершенно не так, как она ожидает, не так, как она того хочет. Боже, все бы отдала за растерянное и, возможно, слегка удивленное «ты сдурела? Конечно да». Однако мозг, воспаленный подавляемой печалью и кипящей яростью, все же не совсем отключился. Адам мертв. А перед ней - лишь его копия. Неосязаемая пустышка, созданная ее воображением, порожденная тем, что она… скучает. Искренне и тревожно, болезненно и безгранично.       Копия так и застыла. Новый Адам напряженно замолчал, поджав губы. Не отводил взгляда, смотрел на нее с тем же недовольством, даже с каким-то непонятным вызовом. А на дне глаз, где-то в глубине взгляда, она рассмотрела вину. Ту же горечь, что испытывала сама прямо сейчас. Благодарность и тихое «прощай». Как тогда… она долго не забудет этот взгляд. Она смотрела в его затухающие глаза, наблюдала, как утекает жизнь и невольно запоминала этот самый взгляд… Теплый, но понимающий, что по-другому уже не будет и что ничего нельзя изменить. - Не смотри на меня так! - голос сорвался. Он все еще звучал громко, почти оглушающе. Каменный свод башни эхом отразил дрожь в ее словах, раз за разом бил по ушам ее же собственной тошнотворной болью. Лют хотела ударить Адама, избавиться окончательно от проблеска того ужасного дня. Даже руку подняла и даже смогла ударить. Но… как и ожидалось, новому Адаму было абсолютно всё равно. Пальцы прошли сквозь. - Хах, хорошая попытка, гений, - фыркнул он, сложив руки на груди. Насмешка. Знакомая насмешка. И все тот же теплый виноватый подтон.       Лют, отшатнувшись, схватила со стола белую баночку, откупорила крышку и… замерла. Больно. Безумно больно сейчас смотреть на «Адама». Он не настоящий. Настоящий умер, он навсегда стерт из истории, его душа расщепилась и больше не вернется никогда. Стоящий перед ней - галлюцинация. Таких, как он, она встретила уже много. Десятки? Сотни? Честно, не считала. Надо от него избавиться. Лишь одна таблетка, и она снова окажется в спасительной пустоте. Но… он так похож на него… характер, внешность, голос, взгляд… будто Адам никогда никуда не уходил, будто он всегда был рядом и никто не пронзал его спину клинком.       Это обман. Жестокий и чудовищный. Впрочем… Лют готова обманывать саму себя. Лишь бы иметь возможность хоть иногда видеть его, слышать его, говорить с ним. Она скучает. Она так сильно по нему скучает. Настоящий Адам обязательно будет отомщен. Настоящего Адама никто никогда не заменит, об этом даже спорить бессмысленно. Она просто представит, что копия - это вовсе не копия. На мгновение окунется в те времена, когда он в самом деле ворчал рядом, пил свою любимую газировку с тупым названием, которая ее всегда бесила, шутил самые тупые и пошлые шутки на свете. В беззаботные старые времена… - Если я достаточно поверю, что ты тут, я смогу… коснуться тебя? - спросила она неожиданно серьезно. Замерло нечто в груди. Она боялась услышать ответ. - А ты попробуй, - «Адам» наклонился к ней ближе, опаляя кожу лица своим мягким дыханием. Или же она просто хотела так думать, - Мы же с тобой оба достаточно безумны, чтобы спорить с очевидным, да?       Лют усмехнулась. И, собрав остатки веры, таящей, как снег под солнцем, подалась вперед, раскинула руки и… смогла его обнять. Вцепилась в него, как утопающий за спасательный круг. Ногтями впилась в кожу на шее. Вроде как почувствовала тепло, исходящее от его громоздких одежд, услышала шорох ткани, его тихий смешок, ощутила его руки на своей талии, в ответ на странные объятия притянувшие ее ближе к себе. Слезы снова потекли из глаз, она и не пыталась их остановить. Сейчас она обнимала Адама. Того самого Адама, которого потеряла в битве. Того самого Адама, которого искренне хотела спасти. Пусть он копия, пусть он - ее фантазия, сейчас он кажется ей настоящим. И пусть так будет всякий раз, когда он приходит. В одиночестве она будет обдумывать план, как отомстить гадкой блондинке и её подружке, а когда вновь появится он, представит идеальный сценарий, где Адам просто время от времени куда-то уезжает, но неизменно возвращается. - И когда ты такой сентиментальной стала, а? - неожиданно мягко и участливо спросил у нее знакомый голос. Для ангела со стороны она обнимает воздух. Для самой себя она обнимает Адама.       Пузырек с таблетками выпал из руки. Синеватые шарики рассыпались по земле, затерялись в желтой траве. Собрать их возможно: они хорошо выделяются, яркими пятнами пестрят общую унылую картину. Несмотря на это, Лют их не поднимет. Не станет искать замену или стараться выкрасть новые. Она хочет быть с Адамом.       На столе по-прежнему лежал лист бумаги. Исписанный вдоль и поперек сумбурными идеями, догадками и мыслями. Разрисованный схемами, таблицами и графиками. Запачканный засохшими слезами и графитом, неуклюже выводящим имя каждого обидчика. Ее месть посвящается одному конкретному ангелу. А разу уж обещание дано ему, она непременно его выполнит. Сегодня, завтра или три года спустя - неважно, сколько времени это займет. Каждый умрет от ее руки, каждый пожалеет, что однажды посмел обнажить клинок против Адама. Но пока она просто Лют. Просто Лют, которая очень хочет хотя бы мгновение провести рядом с Адамом.