***

Воздух в лазарете Невермора был насыщен металлическим привкусом крови и резким запахом антисептика. Этот запах Уэнсдей Аддамс всегда находила странно успокаивающим — он напоминал о хрупкости, о тонкой завесе между жизнью и восхитительной агонией смерти. Но сегодня вечером, когда флюоресцентные лампы жужжали над головой, как разъяренные шершни, это утешение превратилось в нечто ядовитое. Энид Синклер лежала на узкой койке, ее ярко-розовый свитер был разорван в клочья и насквозь пропитался кровью, сочившейся из ран, которых было слишком много. Когти Хайда были безжалостны: рваная рана на животе, из которой почти вывалились внутренности, проколотые легкие, которые хрипели при каждом неглубоком вдохе, и глубокая рваная рана на горле, которая угрожала разорвать сонную артерию при малейшем движении. Превращение Энид в оборотня спасло ее от мгновенного потрошения — ее регенеративные способности с невероятной быстротой срастили мышцы и кости, — но этого было недостаточно. Только не против когтей Тайлера с серебряной окантовкой, остатков жестокого усовершенствования сыворотки Хайда каким-то алхимиком. Металл обжигал ее организм, как жидкий огонь, подавляя изменение, которое могло бы ускорить ее выздоровление. Ее кожа, обычно излучавшая юношескую энергию, была бледной и скользкой от пота. Мониторы беспорядочно запищали: пульс подскочил до 140, кровяное давление резко упало до 70/40. Кинботт, школьный психотерапевт, подрабатывающая медсестрой в отделении сортировки, стояла неподалеку, дрожащими руками настраивая капельницу с антибиотиками широкого спектра действия и обезболивающими. - Она слабеет, - сказала Кинботт прерывистым шепотом. Она взглянула на Уэнсдей, которая неподвижно стояла в ногах кровати, черные косички обрамляли лицо, словно высеченное из мрамора. - Нам нужно доставить ее в больницу Иерихона. Вертолет уже в пути, но... все плохо. Действительно плохо. Серебро вызывает диссеминированное внутрисосудистое свертывание — ее кровь сворачивается там, где не должна, и течет там, где не должна. Если мы в ближайшее время не стабилизируем ее состояние... Уэнсдей не ответила. Слова были неуместны, они отвлекали от холодных расчетов, проносившихся в ее голове. Энид, девушка, которая ворвалась в ее жизнь, как неисправный фейерверк, — громкая, яркая, неутомимо оптимистичная, — бросилась на Хайда, чтобы выиграть для нее время. Чудовищная фигура Тайлера бросилась на незащищенную спину Уэнсдей, но Энид была там, выпустив когти, шерсть на ее руках слегка вздыбилась. Она проделала глубокие борозды в шкуре зверя, выкрикивая ругательства, которые заставили бы Гомеса покраснеть. И в ответ Хайд швырнул ее на осыпающуюся каменную стену склепа, от удара сломались ребра и осколки костей попали в селезенку. Теперь Энид балансировала на краю пропасти. Ее веки затрепетали, открывая голубые с золотыми крапинками щелочки, и слабая улыбка тронула ее губы. - Привет... Уэнс... дей, - прохрипела она. - Я же говорила тебе... Я бы тебя прикрыла. Команда... волк и... гот, верно? Рука Уэнсдей, затянутая в перчатку, взметнулась вверх и сжала руку Энид с такой силой, что это было похоже на тиски. Прикосновение было электрическим, неприятным из-за теплоты - кожа Среды всегда была прохладной, отстраненной, но ладонь Энид была обжигающе горячей. - Тише, - приказала Уэнсдей, хотя в ее тоне не было обычной язвительности. - Тратить энергию на банальные заверения неэффективно. Сосредоточься на циркуляции крови. Смех Энид перешел во влажный кашель, на подушку посыпались красные пятна. - Властная... как всегда. Но... спасибо. За... все. Дверь распахнулась, впуская директрису Уимс на высоченных каблуках, с пепельно-серым лицом, покрытым слоями наспех нанесенного тонального крема. - Вертолет будет здесь через семь минут. Я освободила вертолетную площадку и уведомила специалиста по оборотням в мемориале Иерихона. - Она замолчала, бросив взгляд на мониторы. - Уэнсдей, тебе следует подготовиться... - Подготовка подразумевает принятие неудачи. - Уэнсдей отпустила руку Энид и повернулась, ее взгляд был подобен скальпелю. - Мне нужен доступ в семейный склеп. Немедленно. Уимс моргнула, застигнутая врасплох. Склеп Аддамсов под Невермором был запрещенной реликвией, запечатанной со времен альма-матер Мортиши, в нем хранились эликсиры и артефакты, которые позволяли отделить медицину от проклятия. - Это невозможно. Он защищен от... - Откройте, или это сделаю я. Голос Уэнсдей был тихим, как змеиное шипение. Она не стала дожидаться согласия; она уже двигалась, бесшумно ступая ботинками по плитке, когда прошла мимо Уимс в глубь академии. Протесты директора утратили всякий смысл. Входом в склеп служила ржавая решетка за статуей Эдгара По, петли которой стонали как проклятые, когда Уэнсдей взломала ее ломом, украденным из сарая садовника. Свет фонарика плясал на полках с пыльными пузырьками — дистиллятами белладонны для вызывания видений, настойками аконита для подавления превращений, пузырьками вязкого черного ихора с надписью «Эссенция Ревенанта», написанной закольцованным почерком Гомеса. Разум Уэнсдей каталогизировал их с механической точностью, сопоставляя с полузабытыми текстами из библиотеки Аддамсов: «Гримуар восстановления крови», украденный в двенадцать лет; «Уязвимые места и противоядия от оборотней», аннотированные дядей Фестером во время его «подработок». Отравление серебром у оборотней имитировало острую интоксикацию тяжелыми металлами: гемолиз, почечная недостаточность, коагулопатия. Стандартное лечение — димеркапрол или сукцимер — связывала ионы, но гибридная физиология Инид усложняла дело. Слишком агрессивная терапия могла спровоцировать полную остановку сердца. Уэнсдей выбрал компромисс: шприц с EDTA, смешанным с фирменным напитком Аддамсов — ядом гремучей змеи, разведенным в абсенте, который, как известно, активирует факторы свертывания крови без риска тромбоза. Препарат не тестировался на оборотнях, но эффективность на вампирах предполагала потенциал. К черту риск. Она наполнила два шприца, положив в карман третий флакон с «Сангвиническим оживителем» — расширителем плазмы, полученным из выделений пиявок и латекса опиумного мака, — на всякий случай. Где-то вдалеке над головой жужжали винты вертолета, механический стук сердца требовал поспешности. В лазарете царил хаос. Парамедики в отутюженной военно-морской форме толпились у койки Энид, выкрикивая приказы: - Начинаем вторую очередь - ввести 500 мл физиологического раствора! - Зрачки реагируют, но вяло — возможно внутричерепное кровотечение. Дыхание Энид стало прерывистым, кислородная маска запотевала с каждым выдохом. Уэнсдей протолкалась сквозь толпу, ее присутствие раздвигало толпу, как коса пшеницу. - В сторону, - приказала она, и ее голос перекрыл шум. Дородный медик повернулся, нахмурив брови. - Девушка, это... Уэнсдей не колебалась. Она ввела первый шприц в капельницу Энид, и коктейль из абсента с гремучей змеей заполнил линию бледно-зеленой дымкой. Медик бросился к ней, но Уимс перехватила его, пробормотав что-то о " «семейных правилах» и «отказах в регистрации». За ним последовал второй шприц, и EDTA принялась за противоядие, чтобы очистить вены Энид от серебра. Энид забилась в конвульсиях, тело выгнулось дугой на койке, как будто ее било током. Завизжала сигнализация — желудочковая тахикардия вспыхнула красным на экране. - Дефибриллятор! - крикнул кто-то, но Уэнсдей остановила его. - Нет. Это нарушит восстановление. Она села верхом на койку, не обращая внимания на протесты парамедиков, и прижала ладони к груди Энид. Сжатие было грубым, но необходимым; сердце девочки стучало, как метроном в гудроне. Один, два, три — тридцать ударов, механически и непреклонно. Руки Уэнсдей горели, но она не дрогнула. На лбу у нее выступили бисеринки пота, что редко бывало от напряжения, которые капали на ключицу Энид. - Вернись, - пробормотала Уэнсдей, слова были ей незнакомы. Это была не просьба — Аддамсы не умоляли, — а приказ, запечатлевшийся в ее мозгу. Непрошено нахлынули воспоминания: первое неловкое объятие Энид в их общежитии, радужные наклейки, прилипающие к обоям Уэнсдей со скорпионами; ночные признания Энид в том, что она боится никогда полностью не обратиться, на что Уэнсдей ответила рассказами о том, как в детстве ее убивало током. Энид была трещиной в ее броне, сквозь которую просачивался нежелательный свет. Потерять ее сейчас было бы... неэффективно. Неприемлемо. Команда медиков с вертолета погрузила Энид на носилки, ремни врезались в ее покрытую синяками кожу. Уэнсдей без приглашения забралась на борт, сжимая в руке третий пузырек, как талисман. «Птица» поднялась в воздух, огни Иерихона замелькали внизу, когда они сделали вираж в сторону больницы. Турбулентность сотрясала салон, но Уэнсдей оставалась невозмутимой, контролируя жизненные показатели Энид с помощью портативного дефибриллятора. Уровень кислорода 82%. Артериальное давление 50/30. Ритм: синусовый, с трудом. В мемориале Иерихона отделение неотложной помощи находилось словно в зоне боевых действий — сезон гриппа совпал с миграцией стаи оборотней, отсеки были переполнены ранами от укусов и лихорадочным бредом. Бригада травматологов, едва взглянув на Энид, активировала протокол массированного переливания крови: блоки O-neg, уложенные друг на друга, как боеприпасы, плазма и тромбоциты наготове. Уэнсдей проследовала за ними в операционную, уверенно работая руками в перчатках, ассистируя хирургу — седовласой женщине по имени доктор Хейл, чьи покрытые шрамами предплечья свидетельствовали о перенесенных ранее травмах. - Осколки серебра в брюшной полости, - проворчал Хейл, отсасывая кровь из разреза в брюшной полости. - Нужно промыть и обработать рану. Вы соседка по комнате? Держите ретракторы — следите, чтобы поле было чистым. Уэнсдей подчинилась, ее маленькая фигурка была непреклонна, когда она обнажила поврежденную селезенку. Скальпель Хейл танцевал, извлекая осколки с точностью, выработанной десятилетиями. - Зажимы, - рявкнула она. Медсестра положила их ей на ладонь. — Она - крепкий орешек, ее метаболизм - палка о двух концах. Заживает быстро, но токсины действуют сильнее. Во время операции в дело вступил «Сангвинический оживитель»: Уэнсдей ввела его прямо в область раны, при контакте с пиявочно-опиумной жидкостью образовалась пена, которая запечатала сосуды с неестественной прочностью. Хейл бросила на нее косой взгляд, но ничего не сказала — репутация Невермора делала свое дело. Прошло несколько часов, пока не наступил рассвет. Состояние Энид в отделении интенсивной терапии стабилизировалось, она была интубирована и накачана седативными препаратами, ее грудная клетка ритмично вздымалась, несмотря на аппарат искусственной вентиляции легких. Содержание серебра в ее крови снизилось до нелетального уровня; почки работали, хотя и вяло. Уэнсдей бдительно восседала на виниловом стуле, Вещь сидел у нее на колене, как часовой. Он выстукивал азбуку Морзе на ее бедре: Она борется. Как и ты. Когда два дня спустя Энид наконец открыла глаза, первыми словами, которые она прохрипела через дыхательную трубку, были: - Воды... и твой самый страшный секрет. Честный обмен? Уэнсдей изобразила подобие улыбки — самое близкое, что она могла сделать. - Однажды я подумывала перекрасить волосы в розовый цвет. Недолго. Смех Энид был слабым, но он эхом разнесся по комнате, словно солнечный свет, пронзающий грозовые тучи. - Я так и знала. Несмотря на эту... мрачность, ты добрая. - Галлюцинации, вызванные наркотиками, - парировала Уэнсдей, но на этот раз она сжала руку Энид, не отпуская ее. Мониторы теперь пищали ровно, это была симфония выживания. Снаружи, на фоне затянутого синяками неба, вырисовывался Невермор, его тайны оставались нетронутыми. Но в этих стерильных стенах что-то изменилось: двое изгоев, выкованных в крови и тени, стали нерушимыми. В последующие недели процесс выздоровления Энид был изнурительным — физиотерапия для восстановления атрофированных мышц, психологические сеансы, чтобы разобраться с травмой, вызванной почти полной потерей. Уэнсдей присутствовала на каждом сеансе, молчаливая, как горгулья, ее присутствие служило талисманом от рецидива. Они спарринговали во дворе при лунном свете, закаляя когти Энид, сверкая кинжалом Уэнсдей — уроки уязвимости, замаскированные под боевые упражнения. А когда снова взошла полная луна, Энид впервые после Хайда полностью обратилась, и ее вой разорвал ночь. Уэнсдей, не мигая, наблюдала за происходящим из окна общежития, чувствуя, как в груди разливается слабое тепло. Смерть пришла по зову, но на этот раз ей было отказано во входе. В конце концов, это было самое настоящее волшебство из всех.