Ему

Редко когда при разговоре с кем-то тебя понимают полностью и интересуются тобой и твоими интересам.

***

Туманное утро, на часах 5:17 Выпозая из тёплой кроватки, я полностью покидаю мир нежной дрёмы. Мои босые ноги касаются деревянного, холодного, лакированного пола. Я собираюсь с мыслями и плетусь в ванную. Смотрю в зеркало; Глаза заспанные, на голове буря, лицо бледное. Когда-то самая любимая темно-синяя футболка, теперь выцвела в серовато-синюю, вытянулась и свисает с плеча. Свет в ванной приглушённый, из крана, небольшой струйкой, льется вода. Ладони ледяные; подставляю руки под тёплую струю воды; отмокаю. —————————————————————————————— Заглянув в окно вижу темные тучи. Неимоверно хочется тепла; Ставлю чайник; ищу глазами толстовку и плюшевые штаны. Найдя все это, одеваюсь и выхожу на балкон. Балкон советской многоэтажки: кафельный, в некоторых местах побитый пол лежит не то чтобы ровно, но он хотя бы лежит. Облокачиваюсь руками о перила, смотрю на сонный город Редко кто в 5 утра, в субботу, да еще и промозглой осенью выползает на улицу. Тучи все темнеют и потихоньку первые капли касаются моей макушки; Точно. Надо расчесаться. Вода вскипела, пока наливала чай– обожглась. Все думала и думала о легенде небесного пастуха, который плачет из-за того, что не может найти овечку (облачко) и его слезы превращаются в наш дождь. Не знаю почему меня трогают такие истории. Плюхаюсь на тёмно-зелёный диван, мы выбирали его под цвет стен на кухне; обоев на кухне нет, он покрасил стены в приятный тёмно-зелёный оттенок, а я нарисовала поверх плавные линии. На диване (помимо меня) лежит наш пушистик. Мы оба всегда мечтали завести собаку. Рядом лежит мой любимый оранжевый плед и под спиной красуется подушка с ручной вышивкой «глаза не лгут». Однажды, эту подушку мне подарила очень давняя знакомая, коей уже нет с нами.

Маленькие жесты заботы

По утрам он плотно кушает, а вечером не особо хочет есть и по этому я всегда с вечера готовлю ему завтрак. Он любит кефир и даже когда я куда-то опаздываю, всегда нахожу время купить ему его.

Он любит поздно ложиться и спать подольше; любит прохладу и сладкий чай

По утрам я выползаю из кровати и стараясь не издать ни одного звука приоткрываю окно чтобы когда он проснулся — ему было хорошо.

За окном кружиться листья, на часах 9:12 Завалы по учёбе и работе не прошли бесследно, глаза плавно закрываются, но я все равно пытаюсь слушать его. Он очень плавно говорит, почти усыпляюще. Сейчас я слишком слаба даже для вслушивания в его слова (я старалась!) Он понял что еще чу-чуть и я погружусь в мир миамаса (мир сновидений); Горячие руки касаются моих холодных. Я вздрагиваю и слегкой улыбкой смазанно целую его в шею, (она была ближе всего ко мне). Носочки касаются холодного пола; я встаю с дивана и пересаживаюсь на его колени. Нет, это не пошло, просто сажусь лицом к нему и резко притягиваю его в объятия. Простая, домашняя милота.        Щекой чувствую его улыбку, он ухмыляться и спокойно проводит рукой по моим волосам. Щетина отросла и колит меня во время объятий; от него не пахнет каким-то одикалоном или духами, он пахнет своим, особенным запахом. Он прижался носом к моей голове; окна на распашку, холодно. Он обнимает крепче и накрывает нас пледом который лежал рядом; Когда начинают затикать коленки я встаю и освобождаю бедного парня от своих объятий. Время; на часах уже полдень. Шторы зашторены; осень такая странная погода, то холодно, то жарко, то снег, то листья опадают, то гроза, то страх. Он не любит осень, ему по душе больше весна и лето       Он не отпускает меня до конца, и его пальцы на секунду сплетаются с моими, прежде чем я окончательно выскользну из-под пледа. Пространство между нами тут же заполняется осенним воздухом с подоконника, но чувство его тепла остается со мной, как заряд. «Чай остыл», — констатирую я, поднимая с журнального столика свою кружку с китом. «Зато я нет», — слышу в ответ его тихий, сонный голос. Он потягивается, и его майка задирается, обнажая полоску живота. Я отвожу взгляд, но картинка уже отпечаталась — знакомый и от этого еще более сокровенный жест. Иду на кухню, чтобы подогреть воду. Собака, почуяв движение, лениво сползает с дивана и тяжело топает за мной, ее когти цокают по ламинату. Она тычется мокрым носом мне в ладонь, выпрашивая утреннюю порю ласки. Глажу ее за ухом, и она издает блаженный стон. «И мне сделаешь?» — доносится из гостиной. Улыбаюсь в пустоту.«Сделаю. Только не зарычишь от удовольствия?» «Не обещаю». Наливаю ему свежий чай, кладу две ложки сахара — как он любит. Себе — кусочек лимона. Возвращаюсь и застаю его за тем, что он разглядывает нашу стену, мои плавные линии, бегущие от потолка к полу. «Знаешь, о чем я думаю?» — спрашивает он, принимая из моих рук горячую кружку. «О том, что пора бы уже перекрасить?» — подшучиваю я, садясь рядом, но уже не на колени, а просто вплотную, от плеча к плечу. «Нет.Я думаю, что это похоже на карту. Карту нашего личного, маленького мира. Вот здесь, видишь, изгиб — это река, по которой мы так и не сплавали. А это пятно — та гора, на которую мы все собираемся подняться». Я прижимаюсь к нему крепче. Он всегда умел находить целые вселенные в самых обыденных вещах. В этом его магия. И в этот момент, среди завалов учебы, работы, осенней хандры и невыспанности, я понимаю, что он — мое единственное место, где погода всегда ясная. Снаружи ветер гонит по асфальту последние рыжие листья, а в комнате пахнет чаем, собакой и нашим общим теплом. И пусть он не всегда слушает мои истории о небесных пастухах, а я иногда проваливаюсь в сон посреди его рассказов. Но когда наши взгляды встречаются, и он улыбается мне так, будто прочитал все мои мысли — и про туманное утро, и про обожженный палец, и про ту самую, потерянную овечку — я понимаю, что это и есть та самая редкая, почти невероятная вещь. Это и есть- быть понятым полностью. «А это?» — я указываю на случайный мазок. «Это…заброшенная обсерватория. Где-то далеко. Мы обязательно до нее доберемся, когда у нас будет вертолет». «У нас нет вертолета». «Появятся облака, на которых мы полетаем. Как тот твой пастух», — говорит он просто, и от этих слов у меня внутри становится тепло и спокойно. Он не просто слушал. Он запомнил. За окном ветер поднимается, швыряя в стекло горсть капель. Но здесь, под темно-зеленым сводом наших стен, под картой наших будущих путешествий, нас не достать. Собака вздыхает во сне у наших ног, положив тяжелую голову ему на тапочку. Он берет мою руку — ту самую, что утром обжигала чайник, — и проводит большим пальцем по костяшкам, словно стирая невидимую боль. Его прикосновение — лучшее лекарство от всех ожогов. И в этой тишине, наполненной нашим дыханием, вкусом чая и осязаемым будущим с вертолетами и облаками, я понимаю. Редко когда при разговоре с кем-то тебя понимают полностью. Но есть моменты, когда в разговоре и нет нужды. Потому что все уже сказано. Сказано линиями на стене, теплом руки и памятью о небесном пастухе, который, возможно, наконец-то нашел свою пропавшую овечку.

***

Тот четверг начался с того, что я, уже одетая и почти собранная, ждала, пока он допьет свой сладкий чай. На экране телевизора беззвучно шевелились губками ведущие «Дня добрых дел». Я смотрела, не видя, ловя краем глаза, как он завязывает шнурки, и думала, что самое доброе дело уже совершено — это наше общее тепло, которым мы согрели это промозглое утро. —————————————————————————————— В торговом центре пахло кофе и новыми вещами. Мы двигались неторопливо, как по заранее составленному, но приятному маршруту. Сначала нашли ему тот самый бомбер — темно-зеленый, с матовой нашивкой на спине, изображавшей созвездие Большой Медведицы. Он покрутился перед зеркалом, поймал мой взгляд и кивнул: «Да, мое». Потом пришла моя очередь. Пальто было цвета спелой вишни, невероятно мягкое и, как показалось, бесконечно большое. Я утонула в его складках, а когда повернулась к нему за одобрением, поймала на себе взгляд пожилой продавщицы. Она подошла ближе и, поправляя воротник, тихо, так, чтобы слышала только я, сказала: — Вы в нем немного утонули. —Это верно, — сказала я, думая не о пальто. Я думала о нем. О том, как я утонула в его жизни, в его привычках, в его тишине и в его взглядах. И это было самое безопасное и желанное дно на свете. _____________________________________________________ Мы вышли из ТЦ, когда день уже клонился к вечеру. В руках шуршали пакеты с нашими обновками, а в груди — легкое, светлое чувство выполненного плана. Я держала его под руку, и мы шагали по тротуару, усыпанному хрустящими листьями-кленовиками, обсуждая какую-то ерунду — что купить на ужин, смешную форму облака, похожего на спящую кошку. Ветерок трепал волосы и забирался за воротник, напоминая о приближающемся холоде. Впереди, на еще не включившейся улице, мигал один-единственный фонарь, будто моргая нам вслед. А на западе разлился яркий, багровый закат. — Какой яркий, — заметила я, прижимаясь к его плечу. — Значит, завтра будет очень холодно. —Откуда знаешь? —Народная примета. И еще одна сказка. Есть такая птица — она живет на краю света и питается солнечным светом. Утром она распевает солнцу песни, чтобы оно проснулось, а вечером заглатывает его последний яркий вздох, чтобы согреться самой и сохранить тепло до утра. И чем ярче закат — тем больше света ей досталось, значит, ночь будет студить неистово. Он выслушал, как всегда, не перебивая. Потом остановился, поставил пакеты на скамейку и помог мне надеть новое пальто поверх тонкой кофты. — Тогда тебе точно нельзя замерзать, — сказал он, застегивая пуговицы. — Ты моя птица, встречающая рассвет. И мы пошли дальше, под мигающий фонарь, под яркий закат, под свист ветра в оголенных ветвях — двое людей, несущих свое доброе дело, свое маленькое лето, купленное в обычный четверг, в наступающую холодную ночь.

Дома пахло жареным луком, сладким перцем и нашим общим трудом. Мы вместе готовили ужин — он резал овощи ровными, педантичными ломтиками, я помешивала соус, который мог бы выйти и получше, но он был наш, и от этого казался самым вкусным на свете. Мы ели молча, просто обмениваясь взглядами и улыбками, в которых читалась одна мысль: «Как же хорошо, что мы дома».

Потом настало время чая. Я заварила себе зеленый с тонкой долькой лимона, а ему — густой ягодный, в который он, как ребенок, положил две ложки сахара. Мы устроились в гостиной, вытеснив с дивана довольного пушистика. Тишину нарушало лишь редкое перелистывание страницы — он на своем телефоне пролистывал французский роман, а я, устроившись по-своему, по-домашнему — свесив одну ногу со стула, а вторую поджав под себя, — блуждала по строчкам русской классики. Страницы «Горя от ума» шелестели по-особенному. И вдруг одна фраза выпрыгнула из текста и легла прямо в нашу тишину, точная и немножко ироничная. — Помнишь фразу из «Горе от ума»? — сказала я, прерывая молчание. Он поднял на меня взгляд, оторвавшись от экрана. —«Ей сна нет от французских книг, А мне от русских больно спится». Он улыбнулся, уголки его глаз лучиками разошлись. Он понял игру сразу. —Кажется, эта цитата про нас, — продолжила я, — но чуть-чуть наоборот. Ведь это тебе сну нет от твоих французских декадентов, ты на ночь читаешь, а утром цитируешь. А вот мне… — я потянулась к своему чаю, — мне от этой самой русской литературы, от всей ее щемящей, бездонной тоски, и правда, больно спится. Она в клубок в груди сбивается и не дает уснуть. А твой Верлен — как легкая музыка, он усыпляет. Он отложил телефон, и его взгляд стал серьезным, внимательным. Он слушал, как я раскрываю ему эту маленькую трещинку в своей душе. —Поэтому я и выбрала сегодня что-то легкое, — показала я на книгу в своих руках. — А то опять буду до утра думать о вселенской грусти и судьбах родины. Он протянул руку и провел пальцами по моей щиколотке, свисавшей со стула. Этот простой, нежный жест был красноречивее любых слов. —Тогда сегодня моя очередь читать тебе, — тихо сказал он. — Что-нибудь очень французское и очень легкое. До тех пор, пока твои глаза не закроются. И чтобы тебе снились только хорошие сны. И в тот вечер нам действительно не было больно ни от каких книг на свете. Было только его тепло, его голос, готовый стать моим личным снотворным, и тихая уверенность, что даже от русской тоски есть лекарство — его присутствие. Бывают странны сны, а наяву страннее. Бывают странны сны, а наяву страннее, — прошептала я в подушку, уже чувствуя, как причудливые образы сна начинают таять, уступая место реальности. Но ощущение чего-то невероятного, мистического, еще висело в воздухе. Я повернулась к нему, едва различая в предрассветном мраке его сонные черты. — Мне приснилась птица, — начала я тихо, будто боясь спугнуть хрупкое воспоминание. — Не просто птица, а та самая, из мифологии… Синяя. Не цвета неба, а густого, как полночь, ультрамарина. И она… говорила со мной. Не словами, а ветром в крыльях. Говорила, что мы с ней из одной стаи, что мы обе ищем одно и то же… что-то теплое. Я замолчала, пытаясь поймать ускользающую нить сновидения. Он не перебивал, просто смотрел на меня сквозь дремоту, и его внимание было теплее любого одеяла. — А потом она распахнула крылья, и я увидела, что они не из перьев, а из тысяч синих глаз, и в каждом отражался я… и во всех них я была разной. Он дослушал меня до конца, не проронив ни слова. Потом его рука мягко легла мне на щеку, большой палец провел по моей брови, сметая остатки сна. — Моя птица, — его голос был низким, прокуренным сном, и от этого звука по спине пробежали мурашки. — Сны — это просто сны. А наяву сейчас четыре утра, и твоей стае положено спать. Он нежно, но настойчиво уложил меня обратно на подушку, поправил ее под моей щекой, а затем притянул к себе, чтобы я прижалась виском к его груди. Я услышала ровный, спокойный стук его сердца — самый древний и убаюкивающий звук на свете. — Спи, — он накрыл нас сверху мягким, пуховым одеялом, устроив вокруг нас кокон безмятежности. — Синяя птица подождет до утра. И я закрыла глаза, погружаясь уже не в странный мифологический сон, а в надежную реальность его объятий, где было все, что я искала. Где было то самое, теплое. _____________________________________________________ В десять утра свет уже проникал сквозь шторы, рисуя на паркете золотистые полосы. Я проснулась и плавно, как смогла, выбралась из его объятий, затаив дыхание. Он вздохнул во сне, повернулся на другой бок, но не проснулся. Победа. Я босиком прошла по прохладному паркету в сторону ванной, мои шаги были почти не слышны. На ногах были гольфики густого синего цвета, словно вчерашний сон о синей птице оставил свой след; один чуть сполз с коленки на голень, но я не стала его поправлять. На мне была темно-синяя футболка с принтом волн и надписью — мой талисман. В ванной я включила настенный светильник; он светил неярко, теплым, рассеянным светом, специально чтобы не мешать лишний раз видеть сновидения. Почистила зубы пастой с клубникой, и этот детский, сладкий вкус всегда возвращал к утрам из детства. Поставила чайник и, немного озябнув, присела на диван к своему пушистику. Он тут же подался ко мне, ткнулся мокрым носом в спину, устроился поудобнее и засопел, заполняя комнату звуками безмятежного счастья. Чуть позже сонные шаги возвестили о пробуждении моего мальчика. Я в это время готовила бутерброды на завтрак, намазывая масло на еще теплый хлеб. Он подошел ближе, сзади, и его рука нежно провела по голому бедру, оставляя за собой мурашки. Он положил ладонь мне на талию, второй рукой сжал попу, он явно хотел оставить синяк, собственник мой, подумала я и улыбнулась, он же поцеловал меня в щеку, в самое мягкое место. Я улыбнулась и захохотала. —Ты колючий! — воскликнула я, изворачиваясь в его объятиях и поворачиваясь к нему лицом. Он прижал меня к столешнице, а я, поднявшись на цыпочки, тихонько чмокнула его в кончик носа и погрузила пальцы в его мягкие, непослушные кудри. —Все на своем месте, — пробормотал он, прижимаясь щекой к моей голове. —Особенно твоя щетина, — фыркнула я. — Тебе бы побриться. —Обязательно, — с полной серьезностью ответил он. — В следующей жизни. Я наигранно цокнула языком, а он рассмеялся — тот самый заразительный смех, от которого становилось светло даже в самый пасмурный день. —Ну тогда ты мой колючий ёжик, — заявила я, гладя его по волосам. — Знаешь, есть одна сказка. Жил-был колючий ёжик, и он очень хотел громкого счастья — такого, чтобы все вокруг ахали и завидовали. Он искал его повсюду, кололся о собственные мечты, пока однажды не понял, что самое главное — не чтобы счастье было громким, а чтобы оно было только твоим. Тихим. Теплым. Таким, которое помещается в одной норке и греет тебя всю долгую зиму. Он слушал, притихший, и в его глазах я видела то самое, наше тихое и только наше счастье. —И что, нашел он его? — тихо спросил он. —Конечно, — прошептала я, прижимаясь лбом к его груди. — Он просто перестал искать и огляделся по сторонам. —————————————————————————————— Свет за окном из утреннего стал дневным, золотистым и плотным. В четырнадцать семнадцать он с негромким стоном плюхнулся на диван, от души растянувшись на нем, будто пытаясь занять собой все пространство уюта. Я же устроилась на полу, подстелив под себя мягкую бархатную подушку и накрывшись клетчатым пледом до подбородка. В комнате пахло чаем и тишиной. Он перевел дух, и его взгляд скользнул на экран моего телефона. —Что читаешь? — спросил он, его голос был размотанным и ленивым. — Снова фанфики свои эти? — Угу, — ответила я, не отрываясь от текста, но уже чувствуя на себе его привычное, теплое внимание. — И что за хрень у тебя там на этот раз? — в его голосе не было ни капли зла, лишь знакомое, слегка уставшее любопытство к внутреннему миру своей девушки, который так часто крутился вокруг выдуманных вселенных. — Помнишь, говорила тебе о фанфике «Данке»? —Ну?.. — он подпер голову рукой, устроившись поудобнее, готовый слушать. Его взгляд был направлен на меня, и в нем читалась готовность принять любую мою странность. — Читаю главу, как Арсений рассуждает о самоубийстве какого-то парня и осуждает его за этот шаг. —Я бы тоже осуждал, — без особой интонации ответил мой мальчик, как будто это было что-то само собой разумеющееся. Я оторвалась от экрана и посмотрела куда-то в пространство перед собой, пытаясь выловить и передать ему ту ледяную мысль, что сжала мне горло. —Раз люди кончают самоубийством, значит, существует нечто, что хуже чем смерть. Поэтому-то и пробирает до костей, когда читаешь о самоубийстве: страшен не тощий труп, болтающийся на оконной решетке, а то, что происходило в сердце за мгновение до этого. Он помолчал, и я почувствовала, как в тишине повис его немой вопрос. Он не мог понять, чем меня, такую домашнюю, укутанную в плед и живущую в мире теплых объятий и чая с клубникой, так сильно трогает эта мрачная, колючая тема. Он видел лишь верхушку айсберга — мое задумчивое лицо, но не видел бурю под ним. — Просто… — начала я снова, все так же глядя в пустоту, — мне кажется, самое страшное — это та пустота. Та самая, что заставляет человека переступить через самый древний инстинкт. И Арсений, осуждая, на самом деле просто боится. Боится этой пустоты. Потому что если признать, что она существует и может поглотить кого угодно, то мир перестает быть безопасным. И его осуждение — это просто крик его собственного страха. Я наконец посмотрела на него. Он не говорил ничего, просто смотрел на меня своими спокойными, немного сонными глазами. И в них не было осуждения. Было лишь тихое, сосредоточенное понимание, что его девочка сегодня думает о чем-то очень важном и очень тяжелом. И этого пока было достаточно. Он все так же молча смотрел на меня, и в тишине комнаты мои мысли вдруг уплыли туда, в тот день, такой далекий и такой четкий, будто это было вчера. — Сигареты… — тихо начала я, и слово повисло в воздухе, тяжелое и ароматное. — Они напоминают мне тот день, когда ты сжимал их между пухлых губ. Мы целовались подолгу, смешивая горький кофе с перцем и холодную Фанту. Помнишь? Тот противный, липкий напиток, который ты тогда обожал. Я видела, как в его глазах что-то вспыхнуло и тут же погасло, уступая место теплой улыбке. Он помнил. — А наш пушистик… — я кивнула в сторону дивана, где сейчас спал тот самый пес. — Он мирно сидел рядом со скамейкой, положив морду на лапы, и терпеливо ждал, когда его хозяева наконец-то понежатся. Он был нашим единственным свидетелем. Таким мудрым и безмолвным. Я снова почувствовала на языке тот привкус — странную, взрывную смесь горечи, остроты и сладости. Это был вкус нашей тогдашней любви — немного нелепой, резковатой, но такой живой и ненасытной. — И знаешь, — добавила я, уже возвращаясь в настоящее и глядя на него поверх экрана телефона, — иногда мне кажется, что самые важные вещи в жизни происходят вот так. Не в идеальных моментах, а в этих… горько-сладких. Где пахнет табаком, вкус во рту сбит с толку, а пес смотрит на тебя с немым укором, что пора бы уже и домой. И именно поэтому они так цепляют. Потому что они — самые настоящие. Он протянул руку и провел пальцами по моей щеке. —А я до сих пор не могу пить Фанту, — хрипло рассмеялся он. — Слишком сладко. Но тот день… тот день я бы повторил. Со всеми сигаретами и липкими руками. И в этот момент все мрачные мысли о пустоте и отчаянии отступили, смытые волной этого старого, выцветшего, но такого живого воспоминания. Оно напомнило нам обоим, что даже в горьком привкусе прошлого можно найти каплю чего-то вечного.

***

И снова вечер. Тишина в комнате была не пустой, а густой, наполненной его мыслями. Он погрузился в них с головой, а я знала это по тому, как замер его взгляд, устремленный в стену с нашими нарисованными мирами. Он всегда очень глубоко чувствовал и мыслил, но чаще всего не говорил об этом. Слова копились где-то внутри, и лишь изредка прорывались наружу тихим, задумчивым потоком. Сейчас же он размышлял вслух, но шепотом, и я слышала, как каждая фраза плавно выплывает из пор его сознания, и тихо наблюдала. Ведь кто-то думает о тебе в два часа ночи… Я прикрыла глаза, ловя каждое слово. Мне так нравилось это ощущение, просто безумно. Быть свидетелем этой тихой исповеди, знать, что он доверяет мне самый хрупкий процесс — рождение мыслей. Когда последняя фраза — «…и скольких, сам того не замечая, спас» — растаяла в воздухе, я не выдержала и подала голос, такой же тихий, как его шепот. —А ведь это мы друг для друга. В каждой фразе я узнаю себя. Он медленно перевел на меня взгляд, и в его глазах плескалась какая-то глубокая, усталая нежность. —А я — себя, — ответил он с легкой, чуть грустной ухмылкой и потянул меня за руку. Я плюхнулась на его колени, лицом к нему, устроилась поудобнее, обвив его шею руками. На нем была лишь простая майка и боксеры, на мне — только трусики и его безразмерная футболка с такой тонкой тканью, что я чувствовала каждую пылинку в воздухе и каждое движение его тела подо мной. Он что-то начал говорить дальше, что-то о том, как странно быть чьим-то спасением и чьей-то трагедией одновременно, но я почему-то уже не слушала. Слова потеряли очертания, превратившись в приятный фоновый шум. Все мое внимание было приковано к тому, как его бедра тверды и теплы подо мной, к тому, как напрягаются мышцы его живота, когда он дышит. Я начала слегка ёрзать, почти незаметно, просто меняя положение, но это было неправдой. Я терлась о его ляжку, и тонкая ткань моих трусиков и его боксеров была смехотворной преградой. Он все понял. Слова его оборвались. Он не сказал ни чего, только его руки, лежавшие до этого на моей спине, медленно и властно съехали ниже, на мои ягодицы, прижимая меня к себе плотнее, убирая и эту последнюю условность в расстоянии между нами. Его взгляд из задумчивого стал тяжелым, темным, полным молчаливого вопроса и такого же молчаливого ответа. И в тишине комнаты, в лунном свете, пробивавшемся сквозь шторы, зазвучал новый, куда более древний диалог.