Часть 1

Небо над Хогвартсом было безмолвным соучастником чудовищной трагедии. Нестерпимая, пронзительная тишина, нарушаемая лишь шорохом ветра в листве, опускалась на каждого, кто собрался на этом скорбном поле. Она была не просто отсутствием звука, а невыносимым давлением, которое сдавливало грудь, высасывая воздух из лёгких. Каждый вздох казался предательством по отношению к тому, кто уже не мог дышать. Прошли отвратительные, тягучие дни с той ночи – ночи, когда мир вздрогнул, когда добро сражалось со злом, и когда из жизни Уизли была безжалостно вырвана самая яркая её часть. Время для Молли и Артура, для Билла, Чарли, Перси, Рона, Джинни, и, конечно, для Джорджа, было не просто размытым, оно было изуродованным, искривлённым. Каждая минута тащилась как вечность, каждая секунда обжигала раной, которая отказывалась заживать. Нора, прежде полная шума, смеха и суеты, теперь была наполнена призраками былой радости, их фантомные голоса метались по комнатам, напоминая о пустоте. Настал день, когда нужно было сказать последнее "прощай". Земля, некогда плодородная и живая, теперь была готова принять в свои объятия ещё одного Уизли. Сосновый гроб с телом Фреда был установлен у края свежей могилы – простого, незатейливого деревянного ящика, который вмещал в себя бесконечную боль и разрушенные надежды. Молли стояла, её некогда сильная фигура ссутулилась под неимоверной тяжестью. Щеки были впалыми, глаза опухшими до такой степени, что она почти не видела. Артур крепко сжимал её, его собственные плечи сотрясались от сдерживаемых рыданий. Билл, его лицо было изрезано шрамами, но боль в глазах была куда глубже, придерживал молчаливую Флёр, чей взгляд был полон сочувствия. Чарли стоял, скрестив руки на груди, его всегда крепкое тело, казалось, сжалось под гнётом горя. Рон, чьи рыжие волосы свисали на глаза, стоял с неподвижным, застывшим взглядом, словно его внутренний мир был разрушен. Гермиона, бледная как мел, держала его руку, пытаясь передать хоть толику своей силы. Джинни, прижимаясь к Гарри, неловко и неслышно всхлипывала, её взгляд скользил по чёрному дереву гроба, словно она пыталась силой мысли пробиться сквозь доски и увидеть брата в последний раз. Она чувствовала, как её собственное сердце разрывается на тысячу осколков. Перси, который так долго был отчуждён, стоял, его лицо было опустошено от того, что он потерял не просто брата, а шанс на примирение, на возвращение в ту семью, чьё сердце теперь было разорвано. И в этот момент, когда горе достигло своего апогея, появился Джордж. Его шаги были медленными, почти нерешительными, но абсолютно уверенными. Он шёл по едва заметной тропинке, каждый его шаг был словно капля воды, падающая в глубокий колодец тишины. На нём было платье. Не просто обычное платье – это был настоящий вызов, несусветное зрелище. Ярко-салатовый шёлк, который, казалось, кричал своим цветом, был украшен огромными, совершенно неуместными фиолетовыми рюшами. Рукава-буфы, пышные и воздушные, торчали в самых неожиданных местах, делая его фигуру ещё более нелепой. Оно было длинным, почти волочилось по земле, совершенно абсурдным, вызывающим, словно специально созданным для того, чтобы поднять бровь, вызвать смех, но не в этот момент. Его рыжие волосы были растрёпаны, а красные, опухшие глаза были единственным, что связывало его с общим горем, единственной выдававшейся чертой, которая кричала о его собственной, невыносимой потере. На мгновение воздух будто сгустился. Все голоса застыли в горле. Взгляды, полные шока и недоумения, устремились на него. Молли, только что балансировавшая на грани полного отчаяния, с трудом оторвала взгляд от гроба, её лицо было до такой степени искажено горем, что казалось, она вот-вот рассыплется. Затем, увидев Джорджа, её черты исказились ещё сильнее. "Джордж! Что это за... безобразие?! В такой час! На похоронах твоего... твоего брата! Что за... неуважение?!" – её голос сорвался на крик, переходящий в бессвязный вой, полный боли, стыда и непонимания. Джордж, казалось, даже не услышал её. Он продолжал двигаться, его взгляд был прикован к гробу Фреда, словно он пытался запомнить каждую крупицу пыли на нём, каждый блик света, чтобы никогда не забыть эту картину. Когда он достиг ряда с семьёй, он застыл, абсолютно неподвижный, как памятник самому себе. Молли, пытаясь собраться, хотела продолжить свой гневный выговор, но увидев мертвенно бледное, опустошённое лицо Джорджа, его абсолютно отсутствующий взгляд, она осеклась. Слова застряли. Гнев, который был лишь хрупкой защитой от всепоглощающей боли, мгновенно растаял, уступив место новому, ещё более глубокому приступу отчаяния. Она снова согнулась, закрыла лицо руками, и из её груди вырвался такой глубокий, такой душераздирающий стон, что даже камни бы дрогнули. Она плакала не о платье, не о неуважении. Она плакала о ребёнке, которого она потеряла. Артур обнял её крепко, позволяя ей выплакаться. Рон, чьё лицо было бледным и окаменевшим, почувствовал, как Гермиона крепче сжимает его дрожащую руку, и в этом молчаливом жесте была вся боль и отчаяние мира. Надломленная Джинни, казалось, превратилась в камень, лишь изредка подрагивали её плечи, а губы были сжаты в тонкую нить, стараясь удержать в себе тот крик, который рвался наружу. Перси стоял не сдвинувшись, его глаза были устремлены в никуда, словно он пытался найти в пустоте хоть толику смысла. Билл и Чарли стояли рядом, их лица были суровыми, но в глазах читалась общая, неизбывная скорбь. Священник начал свою последнюю речь, но его слова были лишь фоновым шумом, бессмысленным набором букв, которые не могли заглушить крик внутри каждого из присутствующих. Обещания утешения казались пустыми и бессмысленными перед лицом такой непостижимой утраты. Когда обряд приготовления к погребению подошёл к концу, люди начали расходиться. Тишина на кладбище была настолько густой, что казалось, её можно потрогать. Она давила, душила. Молли и Артур, поддерживая друг друга, медленно удалялись, их шаги были неуверенными и тяжёлыми. Билл, Чарли, Перси, Рон, Гермиона, Гарри и Джинни, чьи головы были опущены, безмолвно последовали за ними, оставляя Джорджа одного наедине со своей скорбью. Он остался стоять посреди безлюдной поляны, у свежезасыпанной могилы. Порывы ветра колыхали подол его абсурдного платья, но он не замечал их. Он стоял там так долго, что время потеряло всякий смысл, оно распалось на ничто. Затем, словно последние силы покинули его, он медленно опустился на колени, прямо перед ещё не установленной могильной плитой, на которой совсем скоро появится имя Фред Уизли и даты его короткой, но такой яркой жизни. Он протянул дрожащую руку, его пальцы коснулись влажной земли, холодной и чужой. Его красные, воспалённые глаза смотрели не на землю, а сквозь неё, в бесконечную глубину, туда, где, как ему казалось, должен был быть его брат. "Фред..." – его голос был хриплым, едва слышным шёпотом, словно он боялся, что если скажет громче, то прогонит призрак брата. "Ты... ты меня видишь? Я пришёл. Я же обещал." Горькая, кривая усмешка исказила его губы, которая больше походила на гримасу боли. "Знаешь, это платье... это просто отвратительно. Самое жуткое, что я смог найти. Должно быть, его шили оборотни. Или гоблины, кто знает. Ты был бы в восторге. Ты бы сказал: 'Джордж, ты превзошёл самого себя!' Ма... она просто... она чуть не прокляла меня на месте. Но потом... потом она расплакалась. Не из-за платья, конечно. Ты понимаешь. Она тебя так любила. Больше, чем ты себе представлял." Джордж дрожащим пальцем вывел невидимую букву на влажной земле. "Помнишь наше пари? Тот самый вечер, когда мы сидели на старой кухне, доедая мамин кекс с орехами? Ты тогда ещё с таким энтузиазмом сказал, что если кого-то из нас там... ну, 'подстрелят' – твои слова, заметь – другой обязательно должен прийти на похороны в самом нелепом наряде, который только можно вообразить. 'Чтобы', — ты говорил, — 'даже на похоронах не было слишком грустно'. Я тогда ещё посмеялся, мол, ты же меня и подстрелишь, чтобы посмотреть на это. Ха. Какая же ирония, да? Теперь я здесь, в этом... произведении искусства, а ты... ты нет." Слова давались с невыносимым трудом, каждый звук скрежетал где-то глубоко внутри его израненной груди. "Ты знаешь, Фред, магазин... он не тот без тебя. Всё кажется... пустым. Тихим до одури. Даже название 'Всевозможные Волшебные Вредилки' теперь звучит как насмешка. Оно потеряло свою вторую половину. Мы распродали весь запас 'Удлиннителей Ушей' в тот день, когда... когда ты ушёл. Нам помогали Гарри и Гермиона. Они были такими... такими настоящими. Но каждый раз, когда кто-то брал очередную пачку, я... я ждал. Ждал твоего ехидного замечания, твоего подначивания. А его не было. Только оглушающая тишина. Я слышал её даже сквозь грохот сражений." Его голос дрогнул, но он заставил себя продолжить, чтобы Фред услышал, чтобы он знал. "Перси, кстати, пришёл. И выглядел он, должен признаться, довольно жалко. Ты бы посмеялся над ним до слёз. Он даже... даже не отчитал меня за платье. Просто стоял такой... потерянный. Ты бы сказал, что он наконец-то осознал свои приоритеты. Или что-то в таком духе. А я бы ему ещё подкинул 'Шуточное Зелье'. В твою честь. Тебе понравилось бы." Джордж попытался рассмеяться, на этот раз сквозь подступающие, неконтролируемые слёзы. Он обещал Фреду, что будет смеяться, даже если это будет последнее, что он сделает. "Я скучаю по твоим шуткам, Фред. По твоим глупым, но таким гениальным идеям. По тому, как мы с тобой заканчивали фразы друг друга. Это... это так странно. Я начинаю говорить, а конец фразы просто исчезает. Будто её никогда и не было. Будто меня тоже стало наполовину меньше. Как будто у меня кто-то вырвал кусок души. И мне больно, Фред. Мне так, так больно. Каждый вдох – это пытка." Он поднял взгляд к бледному, равнодушному небу, словно надеясь увидеть там что-то, какой-то знак, ответ. "Рон... он всё ещё зол на меня. На то, что я остался жив, а ты нет. Глупо, конечно, но я его понимаю. Я сам зол на себя. Я бы с радостью поменялся с тобой местами. В тот момент... в тот самый момент, когда я услышал взрыв, который тебя забрал, я... я знал. Просто знал. Моё ухо... оно стало таким символом. Вечным напоминанием о том, что ты ушёл, а я остался. И что у нас больше никогда не будет парных отверстий во всём... Ну, ты понял. Это уже не будет тем же самым. Ничто не будет тем же самым." Джордж снова попытался изобразить смех, на этот раз сквозь подступающие, неконтролируемые слёзы. Он обещал Фреду, что будет смеяться, даже если это будет последнее, что он сделает. "Знаешь что, Фред? Мы с мамой недавно разбирали старые коробки на чердаке. И мы нашли ту самую волшебную машинку, которую ты сломал, когда тебе было семь. Помнишь? Я вспомнил, как ты пытался убедить меня, что это я её разбил, а ты тут ни при чём. А потом, когда мама ушла, ты сидел и так забавно пытался склеить её ‘Суперклеем для Гомункулов’ и злился, что не получается. Я бы и сейчас с тобой поспорил на это. Просто чтобы услышать твой голос. Просто чтобы услышать, как ты снова обманываешь меня с абсолютно серьёзным лицом. Только разок." Он приложил ладонь к свежей земле, чувствуя её холод. "Я не знаю, как жить без тебя, Фред. Как смеяться по-настоящему, чтобы это шло от сердца. Как придумывать новые розыгрыши, если нет тебя, кому я могу их рассказать? Нет того, кто будет моим сообщником в этом вечном безумии. Половина меня ушла вместе с тобой. Половина моих мыслей, половина моих идей, буквально половина моей души. Я просто... половина. Неполноценный. Навечно. И этого никогда не изменить. Никогда." На его щеках наконец показались слёзы, но он не вытирал их. Они текли по его грязному, исхудавшему лицу, смешиваясь с грязью, с печалью, с каким-то внутренним дождём, который лил не переставая. "Я буду держать магазин, Фред. Я буду работать. За нас двоих. Я буду смеяться, даже если мне будет больно до зубовного скрежета. Я буду жить. Просто потому, что ты хотел бы этого. И потому, что иначе ты бы никогда не простил мне, если бы я не закончил наше дело. Ты бы мне сказал, что я трус. Что я не достоин носить имя Уизли. И я не могу этого допустить. Я не могу тебя подвести. Не могу." Джордж медленно, с трудом поднялся на ноги. Его нелепое салатовое платье было испачкано землёй и слезами, но он, казалось, ничего не чувствовал. Он сделал шаг назад, затем ещё один, его взгляд был всё так же прикован к могиле. "Прощай, Фредди." – прошептал он, и эти слова были самыми тяжёлыми, которые он когда-либо произносил, как будто он вырывал из себя последний кусок сердца. – "До встречи. Не прощай. Мы ещё встретимся. И тогда я тебе покажу ещё одно платье. Самое абсурдное, какое только найдётся. Ты будешь ржать так, что разбудишь всех мертвецов, я тебе обещаю. Только жди меня. Я приду." Он повернулся и медленно побрёл прочь, его спина была прямой, но каждый шаг выдавал невероятную, невыносимую тяжесть, которую он нёс. Нелепое салатовое платье с фиолетовыми рюшами покачивалось в такт его шагам, становясь последним, живым и абсурдным напоминанием о неугасимой искре, которая навсегда связала двух братьев, и чьё эхо на веки вечные осталось в истерзанном сердце Джорджа.