оставшееся в ее памяти

      Кирена помнит — чернилами синеватыми по желтой бумаге расписывает бескрайние пшеничные поля. Как встает по утрам солнце, и тени пугал, слишком длинные и кривые, падают на короткие погнутые колосья. Как справа, у края, растет дерево с вечнозолотой листвой, в которой прячутся феи — про них, конечно, никто, кроме детей, не знает. Как ближе к полудню инструменты свалены в кучу, и не остается ни одного места, где можно спрятаться и переждать жару; над головой лишь огромное голубое небо, вышедшее из сказок. Как остается ложиться на квадратные стога сена, колючие по углам, горячие и бледно-желтые, ведь отдыхать больше негде, пока солнце не решит их пожалеть.       Кирена помнит — и с каждым новым завитком букв вспоминает, как на лице Фаенона, загорелом и мокром, отражаются тени ресниц, как липнут его волосы к коже, и насколько тихое у него дыхание. Он спит, когда на полях пекло, и в белесых прядях путается солома, на одежду ветер приносит листву, и Кирена помнит — со смехом, тоскливым и счастливым, — как вороны кричали, видя его, возвращающегося работать.       Ведь для Кирены это важно — помнить каждую крохотную деталь, акварельно яркую и чернильно ясную. Записать, не упустив ничего — чтобы воссоздать завтра, и послезавтра, и после трех дней, после ста и после тысячи.       Кирена помнит — вечера на полях всегда наступают неожиданно, сопровождаются пением под глухие ноты плохо настроенных инструментов. Дети кричат со всех концов, созывая возвращаться в деревню. Ткань ее платья, выцветшая от долгих часов на свету, бьет по коленкам, пока она бежит, раскинув руки. Там, за ней — Фаенон, еще немного сонный, предчувствующий выговор за ленивую работу. Он ей кричит вслед, просит притормозить и его подождать; его глаза ясно-голубые, оттенка, что даже на небе она ни разу не видела, и смотрят в ее сторону наивно и неверяще.       Кирена тянет к нему руки, и ее бледная кожа розовеет в тон заката. Ей хочется его обнять — всегда хотелось, и желание никогда не становилось тише, кололо под ребрами и искрилось на ладонях, — но он всегда обходит ее, и детская обида в чертах его взрослого лица меняется вмиг на озорство и хитрость, и она снова корит себя — опять попалась, опять повелась на известный ею трюк. Она его учила, и ученик, знает Кирена, из Фаенона способный и талантливый. Она с полей уходит последняя, ее провожают криками птиц, что дождались пустоты среди колосьев, и она улыбается Фаенону.       Такому высокому, почти как дерево на краю, и напоминающему солнце в полдень; Кирена помнит, как он менялся и взрослел, и как неожиданно она отражается в его глазах подобно розовому светилу в закат. Она знает каждый рубец на его руках и каждую царапину на ладонях, ожоги на шее и синяки под рубахой.       Зачем-то помнит и записывает, словно в будущем картины о Спасителе будут рисовать с ее глупых историй.       Кирена помнит — запах пряный и сладкий, что стоит на крыше над лавочкой любимого пекаря. Их Рай — край света, и каждый раз она твердит, что столь же вкусной выпечки не найдется даже в столицах. Фаенон не умеет прятаться, но он очаровывает сердца с первых слов; и как всегда смешно вытирать сахар с лица юноши липкими от сиропа пальцами. Они моют руки в холодной морской воде, в шутку друг друга щекочут под ней; вечером она смотрит на ладонь долго, вспоминая весь день. И завтра он пройдет так же. Неизменно.       Кирене это нравится, настолько, что бумага плывет кляксами от слез, что размывают записи. Помнить — это больно. И тогда она резко и хаотично рвет листы, записывая воспоминания заново. Она бы могла рассказать — вслух, с эмоциями и настоящими чувствами, каждый свой день в прошлом, но память жестока. Оронис к ним, идущим по ее путям, жестока.       «Любовь», шепчутся жрицы у стен холодных и бездушных, «жестока».       Кирена помнит — жар в щеках и шее, когда мальчишка перед ней вырос. Его, нависшего над ней, отдыхающей у дерева. Помнит подаренные перья, разноцветные и немного неаккуратные, но — глупо и влюбленно — сохранившиеся до сих пор среди ее учебных принадлежностей. Помнит, как они вместе рисовали карты из звезд на небе, лежа в лодке и мечтая о приключениях в большом мире.              Кирена помнит — линии в картах не совпали ни с одним из созвездий в храме.       Кирена помнит — зачеркивает рвано строчки про путешествия, меняя чернила на золотые. Мечты остались в детстве, среди полей и высокого неба, где-то, где остались небрежно лежать ее платье и его рубаха, где-то среди алеющих от неловкости щек и отведенных в разные стороны взглядов. Где-то у моря, навечно теплого и обжигающе соленого, среди песчаных дорожек, ведущих всюду и в никуда.       Кирена помнит — а ей предлагали забыть. Просыпаться без мыслей о юноше, что уже на другом краю света, и посвятить каждые сутки молитвам. Хранить в вечности лишь нужное, лишь правильное; не то, что девичья фантазия трепетно желает перенести на свитки. Не терять минуты на чувства, не тратить золотые струи крови на боль. Дарить улыбку лишь посвященным и принять указы судьбы.       Кирена хранит сказки про дом под подушкой, каждый день записывая их снова и снова. В ее историях, почему-то, лишь один герой — но таковым, оправдывает себя, его окрестили задолго до нее. И будущее, следующее, и после следующего, и через десятки циклов после, должно его знать.       И она, проснувшаяся в мире, где ее тонкий образ, укрытый фиолетовыми одеждами, всегда оказывается подле него, должна знать его таким. Спящим под деревьями, смахивающим воду с одежды, обнимающим ее крепко и так нежно. Гоняющимся по всей деревне за мальчишками, которым не с кем играть — и его благородно бьющееся сердце никогда не отказывает в помощи. Тайком своровавшим корзинку с фруктами из амбара, пока никто не увидел — как-то глупо сравнившим ее с идеально круглым яблоком. Беззаботно смеющимся, когда она, сказитель мечтательный, подмигнет и улыбнется, что так в любви не признаются.       Она должна знать их, оставшихся в вечности в маленьком далеком Рае, о котором он всегда говорит громко и гордо.       Кирена помнит — в этом всегда ее никогда не бывает рядом, потому что она приходит в конце, чтобы остаться в его руках осколками их прошлого, но она не обижается. Потому что на любимых не злятся, когда перед ними новая вечность, где они обязательно снова появятся среди бескрайних полей под безоблачным небом и где она вновь полюбит принца, коим Фаенону никогда не стать.       Кирена помнит — с последней точкой в книге, что ее память не отнять; и не отнять у нее всю ту нежность, с которой звучит ее звонким голосом рассказ о Спасителе за мгновение до конца.